В сухом остатке

Когда капитану Суинбёрну стало очевидно, что земли не видать ещё долго, настала пора принимать важное решение — как сообщить об этом команде, не породив форменное безобразие в виде бунта, что унесёт жизни всех, а не только лишь части. Самым разумным было бы сдать их общего теперь врага, по вине которого они потеряли шанс дойти без потерь, но… Об этом маленьком, но очень значительном «но» капитан распространяться не собирался. Он костьми ляжет, но не сдаст ни свою, ни чужую тайну. По Штурману было всё видно ещё когда никаких признаков острова не наметилось ни в рассчитанный заранее день, ни через несколько, ни через неделю — бывало, конечно, что острова сбегали с карты, но не так далеко. Очевидно, он допустил ошибку, что в отсутствие провизии на корабле стала роковой. Команда уже раздражённо перешёптывалась, и злые языки голодно проходились по губам. Голод боролся с яростью — выбросить ли Штурмана за борт, или же в кастрюлю? Суинбёрн едва удерживал их от безумств, но его власть стремительно сдавала позиции. Штурман нервничал все эти дни, болезненно сжимая голову пальцами и жалуясь брату на мигрень, что преследовала его на фоне голода и бессонницы. Он больше не знал, куда они плывут, и боялся в этом признаться не только капитану, но и себе, а потому старательно избегал всех, кроме брата. Это было почти больно, и Суинбёрн всегда знал, что его дорогой навигатор далеко не самый приятный человек в море, но это казалось сущей мелочью, стоило только поймать его беспомощный взгляд, в котором сражались чувство вины и отсутствие совести как таковой. В ошибке он так и не признался во всеуслышание, очевидно ценя свою жизнь выше прочих. Оно было правильно в какой-то степени — без навигатора корабль никуда не дойдёт. Правда, с ним он тоже не нашёл землю вовремя. Капитан Суинбёрн был хорошим человеком, правильным, только мечтал о великих свершениях или хотя бы славной службе и определённой известности. Сейчас мечты его шли на дно, утопая в серых глазах Штурмана, взгляд которых тот безуспешно пытался отвести. Они оба всё знали, всю правду, что горше морской воды, и ловить в море на многие мили вокруг было нечего. Либо сдать человека, с которым планировал провести лучшие годы мореплавательной карьеры, либо… О причинах своего решения капитан предпочёл бы умолчать. И хоть все кодексы и поверья приписывали капитанам участь последнего на борту человека, Суинбёрн не собирался цепляться за то, что раньше казалось важным. Быть может, это была слабость — нежелание видеть, как все вокруг сходят с ума и линчуют друг друга, но главное — того, на ком свет клином сошёлся лично в его глазах. Свет в бескрайней темноте — это очень важно, почти так же, как провизия. Короткая соломинка зажата слишком крепко, чтобы её вытянул кто-то другой, и капитан первым пускает себя на еду для своей команды — благородно, безрассудно и совершенно без желания, ведь инстинкт самосохранения надрывается пароходной сиреной внутри него. Штурман всё отводит взгляд и поджимает губы, и это почти похоже на горечь и стыд. Хочется думать, что в действительности он испытывает их не только за свои ошибки, но и за отсутствие прощания, за своё малодушие, за избегание разговора. На него ведь бесполезно давить — даже в лучшие времена он не был хорош в задушевных беседах и раскаянии. Может, это заставит его задуматься. Это становится последней капитанской мыслью, хотя он совсем не желает Штурману зла — он костьми за него ложится, стараясь спасти его жизнь до последнего. Возможно, всё это зря, а спасённая жизнь и есть самое жуткое проклятье, что может оставить человек в порыве искренней любви. В сухом остатке имеются лишь опустевшая кастрюля с налётом соли отнюдь не от пролитых слёз да попытки забыть о её недавнем содержимом. Ему не суждено увидеть, как через силу Штурман будет давиться плотью, как команда забудет виноватых в бреду голода, сколько человек ещё сгинет, и кого потеряет тот, чью жизнь спасали вопреки непростительным ошибкам. Суинбёрн упокоится с миром, так и не узнав, что память о нём попытается стереть даже тот, ради кого была отдана его жизнь. Штурман сделает для себя два неутешительных вывода — больше никто не простит его ошибок так милосердно, и ни с кем больше он не будет вступать в близкие отношения. Иногда любить не тех людей — самая страшная ошибка, которую можно допустить в своей жизни.