никогда не отпускай мою руку

      — Давай сюда руку, ребёнок, — Джин протягивает ладонь Чонгуку.              — Я не ребёнок! — всё же вкладывает свою ладонь в чужую.              — Ещё какой, — с улыбкой на улыбку отвечает старший.

***

             В самом начале пути их группы макне сторонился всех, не только, надумывая себе, что недостоин или мало старается, но и просто смущаясь. Большим доверием, как ни странно, он проникся именно к Сокджину ака курице-наседке. Не стоит отрицать, что тот действительно заботился о младших, а особенно его внимание было сосредоточено на социально неловком, но всеми любимом Чонгуке.              Со временем поддержка стала взаимной, а они — символом, что родственную дурную голову можно запросто найти в человеке с разницей всего-то в пять лет.              Они постоянно держались, и держатся, за руки. Это самый лёгкий способ показать, что понимаешь, поддерживаешь и принимаешь; что ты просто здесь, рядом. А если ссоритесь, то тем более нельзя отпускать чужую, но такую родную ладонь, надо держать её до примирения и ещё на одну бесконечность дольше.              В любой значимый, и не очень, момент жизни можно было найти их руки скреплёнными: первое интервью, выход новой части «Звёздных войн», каминг-аут в масштабах группы или очередная мучительно-бессонная ночь. Именно с неё всё и началось.              

***

      Сокджин уже давно прочувствовал на себе всю прелесть бессонницы. Она изматывала. Нет, не столько физически, сколько морально. Сначала он, уставая, ложился в кровать и, как всегда, желал «добрых снов» Юнги, после закрывал глаза, уверенный, что мгновенно заснёт. Однако сон не приходил ни через минуту, ни через час. И так он проваливался в мучительную дрёму лишь после рассвета, ухватывая последние драгоценные минуты на отдых. А перед этим таился его личный ад: несколько сот минут одиночества, в которые осознаёшь свою никчёмность и разочаровываешься во многом. Одним словом, в здравом уме в такое про себя не поверишь, но в те моменты абсолютно всё ставится под сомнение. И это делает человека чертовски слабым. Эти ночи нельзя сравнить с теми, которые проводишь увлечённый чем-то, от книг до игр. Они совершенно другого сорта.              Если бы Джину предложили сократить его жизнь чутка, а взамен пообещали нормальный сон, то он, пожалуй, согласился бы почти не раздумывая… как и, оказывается, их Гуки:              — Намджун-хён, ну ты же умный! Подскажи что-нибудь, пожалуйста. Это просто невозможно выносить. Мой организм попросту отказывается дать мне передохнуть, — растягивая последнее слово, макне сильнее разваливается на диване и допрашиваемом, чтобы точно не упустить его, — и не смотри так! Мне действительно всё время хочется обниматься. Раз уж не сплю, то хоть спокойнее будет.              — Ох, Гуки, я очень хотел бы помочь, но даже не знаю как. Тебе нужно отдохнуть. График пересмотреть невозможно, к сожалению. Но ты всё равно попробуй хотя бы не сильно нагружать себя на дополнительных тренировках и может стоит витамины начать пить. Так твой организм будет испытывать меньше стресса, — с сочувствием в глазах он треплет волосы младшего, ведь в этом он и вправду не в силах помочь.       

***

      

      그때 헤어지면 돼 (Only then) — jeon jungkook cover

             На следующую ночь Джин тихо выбирается из комнаты, что делал крайне редко, чтобы не потревожить ребят. В общежитии тихо, а из-под двери Чонгука виднеется слабый свет, как от ночника. Он заставляет Сокджина почти передумать — вдруг Чонгук просто чем-то занят. Несмотря на это, он решается на очень тихий стук, чтобы хоть как-то предупредить о вторжении, и, плавно приоткрыв дверь, скользнуть внутрь.              Чонгук лежит посреди кровати и в тот же момент приподнимается на локтях и смотрит на него — и не понять — удивлённо или же испуганно, будто застали за чем-то непозволительным.              Можно заметить на тумбе, рядом с розовой кружкой, лампу-проектор, что явно искуснее, нежели аналоги для детей, но это не отменяет того, что Джин не видел её у младшего раньше. Недавно купил или скрывал своё небольшое хобби по коротанию бессонных ночей?              — Хён? Что-то случилось? Я сильно шумел, когда за водой выходил? — слегка взволнованно спрашивает Чонгук, утаивая, что ему было больше нужно снотворное, а не вода, чтобы — впрочем, как и всегда — не волновать кого-то из старших.              — Нет, Гуки, всё хорошо, — напряжение с лица Чонгука мгновенно пропадает. Если Сокджин использует сокращённую форму, которая так нравится парню в исполнении хёна, то всё действительно хорошо.              Как Джину поступить? Стоит ли говорить, что случайно подслушал разговор или просто удивиться, что оба бодрствуют в такой поздний час?              — Я тоже не могу заснуть, — лучше рубить с плеча.               Молчание затягивается, как ему кажется, поэтому произносит чуть тише и более неуверенно:              — Можно тебя обнять? Ты говорил, что хотел бы объятий. Извини, я случайно подслушал.              Чонгук встряхивает головой, будто не здесь был, и расплывается в благодарной улыбке:              — Всё в порядке, Джин-хён. Это было бы отлично.              Он двигается на кровати, освобождая место и позволяя обнять себя со спины. А Сокджин не знает куда правильнее положить руки, ведь даже один сантиметр многое решает, а может и нет. Кто же знает? Чего он боится? Показаться навязчивым и не уважающим чужие границы? Возможно. Это иногда становится неловким, хотя в обычной жизни друг для друга у них не существует личного пространства в таком понимании, а если кто-то не хочет прикосновений, то без проблем скажет об этом. Но сейчас Киму кажется, что он и без того слишком влез в это самое «личное».              — Скажи, если что-то не так, — просит Сокджин, выливая свою обеспокоенность и в итоге так привычно сплетая пальцы с младшим, на что тот немедленно прижимает их руки к груди и мягко выдыхает. И кажется, что само сердце Сокджина так же выдохнуло.              — Всё лучше, чем отлично. Не отпускай мою руку, — и в этих словах так много всего, что Ким не знает, как передать свои чувства и в ответ лишь только крепче благодарно сжимает левую руку парня в своей и не отпускает до самого утра.              Следующей ночью Сокджин, убедившись, что Чон не спит, уже просто молча, без лишних слов, приходит и ложится на свободную половину. Он снова переплетает их пальцы, но Чонгук не отворачивается, чтобы его было удобнее обнять, как ожидалось, а наоборот — остаётся лицом к лицу, меняя руки и тянется ближе, обнимая в ответ.              — Всё хорошо, хён? — и так доверчиво спрашивает, а Джин не знает куда девать всю нежность и благодарность, вдруг наполнившую его сердце.              

***

      

Call Out My Name — The Weeknd

      

      Сейчас же к нему снова вернулась бессонница. Хоть они так и засыпали в одной кровати, по привычке, или это он сам приходил туда на автопилоте, а ему это позволяли или боялись отказать, но Джин оставался лежать без сна.              Порой ему кажется, что это ещё хуже, чем было раньше. Такая необходимая близость и поддержка теперь рядом, и одновременно так далеко. В нём начинал говорить эгоизм и обречённость, схожая с чувствами морского существа, выброшенного по прихоти шипучих волн на сушу. Его же могут обнять, поцеловать в щёку или сонно прошептать что-то на ухо, даже просто имени хватило бы. Но этого не делают. Почему этого не делают? Ощущалась устрашающая потребность в ком-то. Ком-то, кто по-прежнему лежит рядом.              Снова, с отсутствием сна, вскрывались его худшие стороны, всё то, что он усердно прятал от себя, с чем боролся. Пусть об этом никто не знал, но он чувствовал, как это снедает его изнутри. Когда же милый Гуки с вечера оплетал его конечностями с таким энтузиазмом, как только он один умеет, Сокджин вновь ощущал бабочек и нескончаемую нежность, как от его улыбки или шалости. В такие моменты ему казалось, что он всё надумал, что у них всё в порядке. А ночью снова начинал думать и думать. Может Чонгуку просто так удобно? Он же всегда раньше подушку во сне обнимал. Может тоже привычка? Но к чему же тогда бормотать столь сладкое и робкое «доброй ночи, хён» на ухо? Или оно ему только кажется таковым?              Бессонница переворачивает сознание, заставляет с опаской относиться к своим суждениям об окружающем. И это тоже переворачивает. Поэтому Сокджин теперь каждый день борется с этим, молитвой повторяя: «Пожалуйста, Гуки, притворись, что мы всё ещё влюблены».              Это ужасно эгоистично, так думать, но правда в том, что сколько бы Ким ни желал этого, если Чонгук скажет, что больше не в силах это продолжать, то он отпустит, позволит унести своё сердце.              С другой же стороны, Джин сожалеет, что Чонгук может страдать. Этот ребёнок слишком добрый, чтобы ранить чьи-то чувства. Он, наверное, так и не скажет, что разлюбил, не причинит боль, даже в ущерб себе. Это и пугает Кима больше всего. Однако почему он всё ещё так крепко и по-родному сжимает его ладонь в своей, будто любит?..       

***

      Через четыре года после дебюта они неловко, по мнению Сокджина, но с огромным трепетом вступают в отношения и становятся похожими на те самые две слипшиеся макаронины в кастрюле. Кажется, что они совершенно всё делают вместе, хотя и до, избежать подобного было сложно в общежитии, количество комнат в котором явно не совпадало с количеством жильцов, а когда тот, к кому ты проявляешь симпатию, ещё и хвостиком ходит за тобой, то и подавно.              Чон пытается помогать готовить, мило улыбаясь и каждым действием вызывая трепет в душе Сокджина. Каждую свободную минуту донсен утыкается ему в плечо и мило рассуждает о своих способностях, точнее — неспособности к готовке, при этом упорно продолжая.              Когда же Ким порой остаётся в зале, чтобы ещё пару раз прогнать хореографию, которая так сложно запоминалась временами, Чонгук всегда, будто бы чувствуя его, вырастает из-под земли с неизменно тёпло-смешливой улыбкой и сверкающими глазами. И именно тогда Джин понимает, что у него столько сил, что хватит на пару концертов, если они будут рядом.              С каждым новым нюансом складывается нечто поистине цельное и прекрасное, для чего названия «любовь» будет мало, хотя именно так они и говорят друг другу каждый раз:              — Хён, я люблю тебя, — шёпотом, словно секрет вверяя, и с мягкой улыбкой вновь переплетая пальцы.              — Я тоже тебя люблю, Гуки, — так же шёпотом и счастливо жмуря глаза.              

***

      

LMLY — Jackson Wang

             — Хён, как тебе?              — Тебе очень идёт. Ты куда-то собираешься? — не просто идёт, а безумно. Он надел сокджинов любимый лавандовый свитер, который сделал его ещё чуточку очаровательнее, если это вообще возможно.              — В парке хочу погулять, — со счастливой, светящейся улыбкой объявляет, а Джин тут же перегорает, понимая, что сердце запинается и вовсе не от любви, а из-за чувства брошенности.              — Тогда хорошо провести время, а я как раз собирался потренироваться, так что до вечера, — бросает, чуть отворачивая лицо, чтобы не так легко было по нему считать эмоции и спешит в комнату за спортивной сумкой.              Он же ещё любит? Или ему больно от этих оков? Что если это встреча с кем-то?              Сокджин кажется уже не способен престать прокручивать эти мысли раз за разом в своём сознании, хотя и понимает некую абсурдность последней. Чонгук сказал бы, не стал скрывать, однако и тут ядовитые мысли находят «но». Нашёл ли Чон кого-то себе и просто не уверен? Зачем он искал? Ким всегда стопорится на этом, не может понять, сам же он мог видеть лишь Гука, только его. Зачем остальные? …и Джин очень хотел верить, что и он тоже сосредоточивал свое внимание на одном нежно любящем его хёне.              Чонгук снова уходит куда-то вместе с Тэхёном: они заливисто смеются и громко хлопают дверью общежития. А Джин… А что Джин? Он остаётся пить тёплое пиво на кухне. Где-то через полчаса туда забредает Чимин и так и остаётся. Он спрашивает о поводе пьянки в не столь поздний вечер четверга, но что ему ответишь? Джин лишь пожимает рассеянно плечами. Он не хочет наговаривать на Гука, да и Чимин эти опасения может донести до искомого, не восприняв всерьёз.              Каждый день он чувствует угрызения совести или это просто-напросто навязчивые мысли, что недостаточно обнимал любимого, касался его сегодня. Кажется, что вроде бы и обнимал и за руку продолжает держать, нежно поглаживая её большим пальцем, но это всё ещё непростительно мало. Люди часто отдаляются от дорогих им, когда нуждаются в близости.              И как бы они ни старались, между ними всё равно будут оставаться эти неполные пять лет, хотя они и тянутся через них друг к другу. Но… видимо, этого уже недостаточно. А Сокджин всё ещё держит его руку и раз Чонгук не отпускает, то и он его не отпустит. Первым — никогда, что бы ни случилось.       

***

      — Гук, на что похожа любовь? Как понять, что это именно она? Я настолько потерялся…              Не в манере Сокджина подслушивать, но в этот раз он просто-напросто не смог как-то дать знать о себе или же уйти, он просто замер, как замирал и в другие моменты, когда стоял у той грани непонимания чувств Чонгука.              — Не знаю как объяснить… — с этой паузой также останавливается сердце одного Ким Сокджина, — я много читал об этом чувстве и ещё больше — о людях, испытывающих его. Сам же не испытывал его, но при этом во многих случаях эта любовь ничего хорошего не приносила, только внезапные муки, как стрелы противников. Поэтому я всегда считал своим счастьем, что невлюбчивый. Всё просто. — да, всё очень просто… Ким тоже так думает. Он просто разбит, что не собрать и не склеить, поэтому он идёт впервые за долгое время не в свою комнату их комнату, а к Юнги, в некогда свою половину.              

***

      

Malibu Nights — LANY

             Когда он выходит из комнаты, специально принарядившись в любимый — он точно знает — свитер Сокджина, спрашивает:              — Хён, как тебе? — и надеется, надеется, что он чуть-чуть улыбнётся и посмотрит тем тёплым взглядом с миллионами галактик. И Сокджин смотрит именно так.              — Тебе очень идёт. Ты куда-то собираешься? — он такой до невозможности домашний, что уже никуда не хочется идти, но он знает, что у них впереди ещё целый вечер и ночь. Они точно успеют, обнявшись, поговорить, посмотреть фильм или помолчать, а быть может, и всё вместе.              — В парке хочу погулять, — а губы сами расплываются в улыбке и готовности произнести предложение составить ему компанию. Хотя он практически уверен, что ему пробухтят что-то о старости и спокойных домашних вечерах. О, как было бы чудесно…              Его секундная мечтательность разбивается:              — Тогда хорошо провести время, а я как раз собирался потренироваться, так что до вечера, — этим.              Ким слишком быстро встаёт, будто действительно куда-то давно готов был идти, хотя так раньше и не казалось. И отворачивается. О т в о р а ч и в а е т с я. Это как надгробный камень для Чонгука. Но нет, это не он.              В этот день макнэ понимает, что могила-та уже вырыта. Хорошая такая, не менее двух метров в глубину и под его параметры отлично подогнана — Джин лично мерки снимал. А землёй засыплют и камнем накроют только, когда Сокджин сам ему в глаза скажет, что не любит и когда руку отпустит. Только после этого. Если же его руку будут держать, он никогда не перестанет надеяться, разлюбить-то он точно, в любом случае, не сможет.              Можно ли назвать то, что сейчас между ними происходит, концом конфетно-букетного периода? Чон думает, что нет. Ведь тогда некоторое угасание чувств и недовольства должны быть с обеих сторон, а он всё ещё с головой в Сокджине, что и не вынырнуть. Да и о каком таком конфетно-букетном периоде можно у них говорить? Их уже все звали женатиками: встречаются до того долго, что стабильностью веет, а живут вместе — спасибо лейблу — ещё дольше. Уже давно знают недостатки друг друга или несимпатичные черты характера, однако работают над ними, принимают их и даже любят, видят красоту в этих деталях. И тогда… что же всё-таки не так? Кто бы дал ответ. Чонгук бы поблагодарил от всего сердца и даже может чуть-чуть больше.              

***

             Надеясь отвлечься, каждый от своих проблем, они с Чимином оккупировали общую комнату, запасшись чаем, сладостями и вооружившись дорамой для фона.              — Гук, на что похожа любовь? Как понять, что это именно она? Я настолько потерялся… — неожиданно выдыхает Пак. А Чон… хочет ли говорить сейчас об этом?..              — Не знаю как объяснить… — всё же стоит, может это хоть как-то поможет, кто знает, — я много читал об этом чувстве и ещё больше — о людях, испытывающих его. Сам же не испытывал его, но при этом во многих случаях эта любовь ничего хорошего не приносила, только внезапные муки, как стрелы противников. Поэтому я всегда считал своим счастьем, что невлюбчивый. Всё просто.              После глотка чая, Чонгук опирается локтями на колени и продолжает, рассматривая простую — но такую любимую — розовую кружку, которую ему подарил хён взамен разбитой, в своих руках:              — Думаю, именно так бы я и сказал лет пять назад. А сейчас и часа не хватит, чтобы передать всё с точностью до самого незаметного, но дьявольски важного оттенка. Сердце заходится рядом с ним, от его дурацких шуток и от сообщений, от лёгких касаний или когда он заваривает мне любимый — да хоть какой — чай вечером. Знаешь, в груди тянет так… сладко? Не знаю. Но каждый, каждый чёртов раз, когда смотрю на него, готов задохнуться от нежности, которую хочу ему дарить. Я совершенно им очарован. Иногда, вечерами, Джин начинает рассказывать про какую-то новую, но от этого не менее сомнительную, игру или даже технологию приготовления бедных мидий, что мне не особенно интересно было бы слушать от кого-то другого, но, видя его интерес, не могу даже задуматься, чтобы прервать, разрушив этот энтузиазм в его глазах и то радостное спокойствие в его голосе. Кажется, я пропал. — голос Чона становится тише, а он откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза, — …сейчас всё странно, я боюсь, что Джин уже не испытывает прежних чувств, что он… он просто потерял интерес ко мне, что сказалась, я не знаю… злополучная разница в возрасте… Даже тишина стала другой.              

***

      Feel You — Shin Yong Jae

             Хотя бы в этом году им подосвободили график перед рождеством. Не настолько, чтобы была возможность увидеться с семьёй, но чтобы слегка отдохнуть в дружелюбной атмосфере и чтобы Чонгук непременно успел вдоволь пострадать, анализируя последние месяцы опустошающей и давящей тишины с нотками нежности — из сожаления или же вины? — в пространстве.              Каждый день теперь он просыпался один и даже боялся встретить Джина, ведь как смотреть ему в глаза? Вдруг там будет холод или ещё что похуже? Им нужно поговорить — это Чонгук ясно понимал, но никак не мог осмелиться и в конце концов решил, что поговорит непременно до нового года, чтобы начать следующий с чистого листа, будет тот белым или же чёрным. Сейчас рутина состояла из банальных попыток казаться мемберам самим собой — улыбчивым парнем, который не забывает есть, пить воду или встречать новый день вообще. Он эгоистично пользовался возможностью закрыться в комнате, будто готовит что-то грандиозное к празднику, на самом деле чуточку умирая.              И ранним утром или поздним вечером, если четыре часа можно таковыми назвать, выбравшись в общую комнату, которая к кухне примыкает, он удивляется градуснику и разворошённой аптечке на столе, а когда подходит ближе, то видит за углом Сокджина, который с прикрытыми глазами пьёт из прозрачной кружки, видимо, какую-то растворимую бурду, и его сердце запинается. Не так рано он планировал встретиться с ним и далеко не в таких обстоятельствах — не один на один.              — Утра, хён. Что с тобой? — очень тихо, будто бы боится потревожить.              — Гуки?.. — Ким выглядит удивлённым и очень растерянным, а ещё непомерно уставшим. — Всё в порядке. Сейчас допью и пройдёт, не беспокойся. — А у Чонгука сердце сжимается, ведь он видит, как тот тяжело смыкает веки, медленно, но отрывисто подносит кружку к губам, видит бледность лица в свете торшера у Сокджина за спиной.              — Хён… — боится даже по имени обратиться, чтобы не отпугнуть, чтобы не показывать свои чувства, они ему сейчас точно нужны в последнюю очередь, — пожалуйста, скажи, что такое?              — Головная боль с несбивающейся никак температурой, — сдаётся с тяжёлым выдохом, а у Чона сразу же складка между бровей образовывается. Он градусник подхватывает с температурой за тридцать восемь и ещё больше хмурится. По привычке наклоняется ко лбу Сокджина, чтобы самому убедиться, но замирает на мгновение, боясь нарушить чужие границы, но сразу же забивает — здоровье Кима сейчас в приоритете, а остальное подождёт — прикасаясь губами к обжигающему, в самом плохом смысле, лбу.              — Ты кипяточный, — ворчит себе под нос. — Тебе нужно поспать. Так легче должно пройти, — уже чуть громче.              — Бесполезно, — как-то отстранённо, будто и не ему говорит Сокджин и начинает сосредоточенно рассматривать осадок на дне уже практически пустой кружки, которую так и держит в руках.              А Чон сразу догадывается — к хёну снова вернулась бессонница. И действует тоже сразу, не подумав, просто по старой привычке:              — Пойдём, — мягко забирает кружку, заменяя своей рукой, а многострадальную стекляшку отставляет на стол. Медленно тянет в сторону своей комнаты, а на сегодня — он надеется — их.              За последние минуты его отсутствия здесь ничего не изменилось: всё так же раскиданы вещи, убрать которые он не может найти силы — да и в общем-то, всё равно; шторы задёрнуты, а из-под приоткрытой крышки ноутбука льётся скудный свет, которого хватает на освещение пары десятков сантиметров вокруг. При этом стало уютнее что ли, привычнее.              Чонгук тихо прикрывает дверь, всё ещё держа чужую ладонь, и бредёт к кровати.              Держаться за руки можно по-разному, но в кровати они в любом случае именно переплетутся пальцами, чтобы, даже при любых движениях во сне, тесно, рядом, чувствуя, возможно, слегка влажную кожу ладони и чужой пульс, словно свой собственный. Чон эгоистично надеется на это.              Сокджин же не издал ни звука с самой кухни. Видно, что он испытывал помимо всего и слабость. Он, ни капли не сопротивляясь, переплёл пальцы с чонгуковыми и, полуприкрыв глаза, рассматривал их.              — Хён, ты себя хуже чувствуешь? Может стоит что-то принести?              Джин только медленно, слегка отрицательно машет головой, давая ответ сразу на два вопроса. А Чонгуку больно, больно наблюдать за ним и не мочь чем-нибудь помочь. Точнее, невозможно, до разрывающегося сердца больно быть неспособным никак ему помочь. Остаётся только обнять покрепче и придвинуться, чтобы уткнуться носом в макушку и в любой момент быть способным проверить температуру прекрасного лба.              От одеяла жарко, но без него наутро будет хуже, Джин же никак не становится прохладнее, но, к счастью, со временем проваливается в тяжёлую дрёму. А Чонгук… Чонгук всё не может заснуть и думает, думает.              Ему необходимо поговорить с Джином. Он не может больше просто смотреть на него, оставаясь безучастным.              

***

             Насколько Чонгук может догадываться, сейчас около полудня. Из сна вырвало падение чего-то за стеной, а не дало погрузиться в него снова ощущение того, что Джин ещё крепче, чем ночью прижимается к нему, уткнувшись лицом куда-то в плечо, а руки переплетены намертво. Чон даже бы мог подумать, что тому снится кошмар, если бы знал его на небольшую бесконечность меньше. Теперь же остаётся только думать, копаться в себе и чувствах, готовиться, но сначала — проверить температуру. Чужой лоб наконец не обжигает, но и не отпускает от себя. Так Чонгук и замирает.              Через какое-то время и Сокджин всё же начинает просыпаться, глубоко вдыхая и на краткий миг, прижимаясь ещё ближе, хотя куда бы там ещё. А потом замирает и медленно-медленно отстраняется, но не разъединяет руки.              И раз Джин не отпускает его руку, то и он его не отпустит. Первым — никогда, что бы ни случилось.              Чонгук набираясь смелости, смотрит прямо в глаза, которых так избегал, и с небольшой усталой, но светлой улыбкой тихо говорит:              — У тебя температура спала. Доброе утро, хён. Как ты себя чувствуешь?              — Доброе, Гуки. Намного лучше… — и замолкает, перестав вглядываться в глаза напротив и опуская собственные куда-то в район чонова подбородка. У Чонгука же сердце в очередной раз дрожит от этого милого сокращения его имени, придавая храбрости и отчаянности.              — Джин… — впервые за долгое время зовёт по имени, вглядываясь во всё ещё опущенные глаза. — Что происходит? — и, глядя на резко поднятые удивлённые карие вселенные, — Между нами. Что происходит между нами? — добавляет с тяжестью где-то в грудине.              А Сокджин только переводит взгляд с его одного глаза на другой и обратно. Молчит. Что найти пытается?              Чонгуку бы сейчас заплакать, разреветься в понимании своей никчёмности и ненужности, но он слишком упёрт для этого и ему нужны ответы хотя бы на один из его вопросов:              — В последнее время ты меня сторонишься, даже избегаешь. Когда последний раз ты меня целовал? На твой день рождения? Так это я тебя поцеловал, подарок вручая. Ты даже рядом больше не спишь. — Чон пытается глубже вдохнуть, чтобы не превратить всё в истерику или обвинение — не ясно, что хуже. — Мы вместе давно уже никуда не ходили и даже фильма не смотрели, — уже просто обречённо. — Ты избегаешь моего взгляда, а когда рядом, не говоришь, — выдыхая, смотрит на узел из рук и вновь думает, что первым ни за что не отпустит, ведь это будет сравнимо пытке. В груди стреляет, словно на пробу, проверяя, какой выстрел будет больнее, а какой последним.              Стоит полная тишина и только дыхание слышно. Ким делает глубокие вдохи, но молчит. Чон же не знает куда себя деть или как меньше стать, когда слышит неожиданное:              — Что ты такое говоришь? — это почти добивает и теперь он понимает, что действительно сейчас может заплакать. Как он такое может спрашивать? Как?              Всё же возвращая взгляд на лицо лучшего и худшего, что случалось с ним в жизни, Чонгук не знает что делать, ведь по щекам Джина катятся слёзы, а сам он теперь взгляд не отводит, смотрит словно в последний раз и хочет запомнить.              — Я люблю тебя, — тихо. — Я тебя люблю, — а потом снова, каждое слово выделяя. — «Что между нами?». Чтó между нами? Я думал, что надоел тебе, что слишком стар или ты вообще нашёл себе кого-то. Я… я… представляешь, до чего додумался? — шмыгая носом, сбивается, но продолжает попытки объяснить. — Каждый раз, когда ты собирался пойти куда-то, я просто не мог оставаться в общежитии и смотреть на то, как ты уходишь. И… и… — замолкает неспособный договорить и перебирает их пальцы.              — Джин, — Чону одновременно больно и он испытывает трепет и безграничную нежность, — последние полгода я собирался лишь, чтобы позвать тебя вместе с собой, но каждый раз у тебя были какие-то дела, — так хочется его обнять и защитить.              — А как же… прости, я снова подслушал… ты разговаривал с Чимином и сказал, что никогда не влюблялся?.. — Чонгук в ступоре смотрит на Джина, который, словно побитый щенок, опускает голову, готовясь к новому удару и надеясь его избежать.              — Хён, глупый хён… — не выдерживая разрешает паре слезинок упасть на подушку, — если подслушиваешь, то дослушивай до самого конца, в котором признание тебе в самом чудесном и драгоценном для меня чувстве и страх лишиться тебя, — со всей возможной теплотой продолжает.              А Джин всхлипывает громче, прижимая к себе крепко-крепко, на ухо шепча:              — Пока будет существовать это хрупкое «мы». Я буду держать его рядом с самым сердцем во что бы то ни стало и чтобы если даже разобьётся, то унесло его вместе с собой.              — Мы просто устали… Как и я, Джин. Как и я…