Твоим именем

В мире нет ничего вечного. Кому, как не им — детям переменчивого ветра Мондштадта — этого не знать. Но засыпая вместе, держась за руки в тени деревьев, целуя друг друга под льющимся лунным светом, они беспечно позволяли себе забывать об этом, и не было моментов счастливее. Дилюк хотел верить, что так будет всегда, и эти дни вместе с ним — не человеком, не богом — Венти, его сердцем и душой, никогда не закончатся. С ним время текло и медленнее, и быстрее, и тело наполнялось неведомой раньше легкостью, всё казалось рядом с ним возможным и простым. Оказалось, можно пережить и самую страшную боль, даже когда кажется, что лучше уже никогда не будет, можно отпустить то, что мучило раньше по ночам, можно дать себе ещё один шанс быть счастливым, когда руку сжимает чужая тёплая рука. Но глубокими ночами, когда тишину нарушало только их дыхание, Венти начинал говорить о том, чего им не избежать. Дилюк не любил эти разговоры, но слушал, как Венти, стуча пальцами по россыпи родинок на его груди, тихо говорил о том, как его это беспокоит, как он боится снова потерять, как страшно оставаться одному, как однажды, хотят они этого или нет, этот день неминуемо наступит. Дилюк тогда обнимал его и крепче прижимал к себе. — Нет, с нами всё будет хорошо, — он врал, конечно, и себе, и ему. — Да, — шептал Венти в ответ и засыпал. Но Венти вопреки всему ушёл первым. Он не был человеком и поэтому прожил гораздо дольше обычных людей, но и не был он бессмертным богом. В душном августе Мондштадта, на изломе уходящего лета, пахнущего спелыми яблоками и одуванчиковым душистым вином, жизнь покинула его тело. Дилюк уже привык жить с мыслью, что именно ему из них двоих суждено будет уйти из мира раньше. В каком-то смысле уйти первым легче, ведь ты не останешься один в поглощающей душу пустоте. Люди смертны, Дилюк обычный человек, и так не должно было случиться, и… И поэтому в тот самый день злость наполнила его до краёв изнутри. Как же так? Как это — снова быть одному? По кусочкам собирать счастье, мгновение насладиться с ним, чтобы в один момент всё потерять? Как мир может и дальше продолжать жить вот так — без него? Почему ему одному так больно? Злость громко пульсировала в голове, не давала покоя, снова и снова крутила одни и те же мучительные мысли, пока, наконец, Дилюк не ощутил, как усталость тяжелыми камнями навалилась на плечи. Как уходит вода во время отлива, так же злость постепенно кончалась, оставляя место пустоте. Венти, оказывается, не ушёл один, нет. Он забрал и его с собой тоже. Вокруг, внутри — везде — воцарился безмолвный штиль, мертвая тишина покрыла пылью все, до чего могла дотянуться, затянула наглухо шторы и закрыла солнце. Долго длились дни пустоты, она, как непрекращающийся снегопад Драконьего хребта, кажется, совсем не хотела кончаться. И боли тоже не осталось — ничего. И только потом, много бессонных ночей спустя, когда пустота разъела всё внутри и что-то чувствовать стало уже нечем, откуда-то издалека, из самой глубокой и потаённой части его души, вдруг прозвучало тихо — как начинается по каплям дождь — его имя. Его имя — путь букв, один глубокий вдох, два удара сердца — застыло внутри, погрузилось глубоко, где была раньше только бесконечная темнота, и снова, как в первый раз, осветило всё, что встретило на своём пути. Венти нет, но Дилюк теперь слышит, как его именем в вышине поют птицы, как в воздухе — свободном и просторном — пахнет сесилиями, носящими его имя, небо дышит им и радуется каждому новому дню, и ночные светила, собираясь в созвездия, выписывают узорами его имя. Оно снова, снова спасает его. Как и тогда, когда казалось, что тяжесть внутри никогда не станет легче, Венти появился вдруг в его жизни порывом ласкового ветра, приносящего с собой перемены, и мир стал другим, а потом и сам Дилюк тоже постепенно менялся. Он снова, как ребёнок, учился улыбаться, учился жить, учился любить. Дилюк помнит, как часто Венти говорил о любви. У него выходило это так легко и просто, как будто слова — птицы, которым он давал крылья. Ночью, когда он своей лёгкой рукой уносил прочь кошмары и покрывал поцелуями ключицы, на рассвете, когда сквозь занавески первые солнечные лучи невесомо касались его светящихся ресниц и казалось, что время — само время — замерло на его лице, и когда он уходил, за секунду до того, как он исчез — последнее, что он сказал, были слова любви. Наверное, он нуждался в них тоже. Наверное, и он хотел услышать их в ответ. Дилюк помнит: сам он редко их говорил. Он не знал, наверное, что слова значат так много. Когда они держались за руки, когда их волосы переплетались, словно трава, сгорающая в огне, когда он засыпал в чужих объятиях, когда обнажил всего себя перед ним — не богом, не человеком — это всё было о любви. Но если бы можно было вернуть всё назад, хоть ещё раз посмотреть в его глаза, коснуться тёплых рук, он обязательно бы ещё много — тысячи раз — сказал, как Венти значил много для него. Как одно только имя снова и снова спасает его. Но сейчас, крича в пустоту одно лишь слово, Дилюк понимает: его уже здесь нет. Но его имя — оно повсюду. В рассветных тихих красках, неизменно дарящих надежду, в водной глади на озере, отливающей солнцем, в тёплых порывах ветра, ласково перебирающих волосы. Но громче всего — оно внутри, бьётся каждым пульсирующим ударом сердца, в каждом движении, вдохе и выдохе — только оно. Тогда Дилюк начинает писать письма. В размашистых торопливых росчерках — слова, которые он не успел сказать. То, что копилось внутри, когда Венти был ещё здесь, рядом. Хрупкое их счастье, застывшее в его бледных тёплых руках, свобода, которую они подарили друг другу под ясным небом Мондштадта. И то, что появилось после того, как Венти ушёл. Боль и пустота, которым не было конца, а позже - яркий ослепительный свет его имени, оказавшийся сильнее всего остального. В графе получателя (в каждой букве, строчке) его — не бога, не человека — имя. Странно это, конечно — писать тому, кого уже нет, но, может быть, любопытный блуждающий ветерок прочтёт эти письма, или птицы, кружа в воздухе, унесут на своих крыльях эти слова высоко в облака. А, может быть, он пишет это всё себе, и так становится легче. Дни пойдут своим чередом, и однажды он выйдет в позднее лето Мондштадта, залитого согревающим светом августовского солнца. Послышится тихий шелест листьев, журчание ручьёв и дыхание рек, стрекот насекомых в зелёной траве, биение собственного сердца. Ветер, кружащий в воздухе, теплом пройдется по коже, прошепчет что-то на ухо, может быть, ответы на все его письма, которые уже будут ему не нужны.