замерзающие во льду лепестки сакуры

её мир — лепестки сакуры, замерзающие в частицах льда, обветренные губы и снежинки на белых ресницах. её мир — веер, закрывающий лицо, птицы, которые не могут улететь, ветер, застывший в ветвях распускающейся сакуры. тома наблюдает, как её мир темнеет и трескается, когда итэр с паймон покидают их. они отправляются дальше — покорять другие земли, миры, искать правду, сестру, себя. торжественно корабль отплывает, и с его удаляющегося борта пятна путешественника и остальных становятся мельче и мельче, пока не исчезают совсем. аяка стоит у причала, сложив руки на груди. дует морской солёный ветер, он играет в её волосах, и в любой другой момент она тут же заправила бы выбившиеся пряди в свой тугой высокий хвост, но не сейчас. кажется, она сама не здесь, вот-вот — и вспорхнёт над сверкающей водой, устремляясь вперёд. — но ты ведь знала, что он уйдёт… — хочется сказать томе. знала и все равно впустила его так близко, что теперь не может отпустить. — моя леди, не печальтесь, он ещё вернётся, — говорит он и сам не верит в свои слова. смотрит на аяку и понимает: она тоже. — да, обязательно… — она резко удаляется, быстро отворачиваясь, чтобы никто не увидел её краснеющее лицо и наполняющиеся слезами глаза. тома, конечно, не раз видел, как аяка плакала. в детстве громко и напоказ, когда потерялась её любимая игрушка, позже, почти беззвучно, когда они с аято узнали, что родители больше не вернутся. и каждый раз её плач застигает его врасплох. что делать? как себя вести? её мир — хрупкий и удивительный — разбивается у него на глазах, и он ничего не может с этим сделать. — у тебя всегда есть я, — мысленно шепчет ей вслед тома вслед. — моя леди, может, я могу помочь? — закончив свои домашние дела, он приходит вечером к ней. руки аяки сложены на коленях, спина идеально прямая, как и всегда, и вся она, словно натянутая струна, но только глаза — опухшие и покрасневшие — предательски её выдают. в окно светит полная бледная луна, отливая бликами на её распущенных длинных волосах. от этой красоты перехватывает — в очередной раз — дыхание, и сердце внутри замирает, боясь сделать лишнее неосторожное движение. тома вдруг совсем не кстати вспоминает, как путешественник стоял не так давно при такой же полной луне. было уже совсем поздно, стемнело, аяка ушла к себе, а в её глазах улыбалась сама красота. в тот вечер, как и все последующие до этого дня, она много смеялась, слишком много и громко говорила, и, определённо, вела себя совсем не как леди. как же приятно было видеть ее такой — до краев наполненной тёплом и счастьем. как благодарен был тогда тома путешественнику. её мир — ледяная застывшая гладь — теперь отражал солнце и сам наполнялся светом изнутри. — луна сегодня какая-то необычная, да? — итэр смотрел вверх — в тёмное глубокое небо, где играли огнями созвездия. а тома, глядя аяке вслед, не понимал, как можно смотреть куда-то ещё, когда самые яркие звёзды горели в её глазах. — ты о чём? — не знаю, аяка сказала, что луна сегодня красивая, но вроде такая же, как и всегда, — задумчиво произнёс итэр. интересно, о чём он думал, глядя на небо: о сестре? о мире? о своём пути? тома незаметно на мгновение отвернулся, но секунду спустя с улыбкой ответил:  — да, вроде тоже, — пожал он плечами, — но моя леди удивительная, она умеет видеть красоту. аяка практически призналась ему в любви. от этой мысли, словно от внезапно упавшего снега, тогда похолодело на душе. сердце аяки не открытая дверь, совсем напротив — на нём тысячи наглухо запертых замков, и самому томе понадобилось немало времени, чтобы приоткрыть засов. каждый год на протяжении многих дней он становился чуточку ближе к ней, постепенно открывал один замок за другим, насколько позволяла она. но с путешественником всё обстояло иначе. итэр легко, как порхающая бабочка, как тёплый южный ветер, залетел порывом внутрь, и оказалось, что иногда у некоторых людей просто есть ключи. эта история стара, как мир, но от этого не становится легче. мир томы — крепкий щит на груди, широкое солнце, поднимающееся из-за гор, тепло разгорающегося шелестящего огня. его мир — шершавые и теплые ладони, которыми он укроет её от стужи. его мир — её многочисленные правила, тихая мелодия, которую она играет в огромном пустом доме камисато, аромат, танцующий в воздухе, когда она, взмахнув своими волосами, изящно уходит, а на ее хрупких плечах застывают — словно тени — лепестки опадающей сакуры. тома, если она захочет и когда пожелает, готов положить весь свой мир в её тонкие холодные руки. — нет, тома, можешь идти, спасибо, — улыбается аяка. улыбается — и снова запирает сердце на тысячи замков. только у томы нет ключа.