Король по рождению и король по призванию

      Няня когда-то говорила, что, увидев падающую звезду, можно загадать желание, и Вселенная исполнит его. Когда я озвучил ей свое, она покачала головой и ответила:       — Боюсь, господин Анзай, для его исполнения понадобится, чтобы упали все звезды.       Мне казалось, что Вселенная — начало начал, самое главное и единственное божество этого мира, что если кто и способен совершить невозможное, то только она. Поэтому каждый раз, когда я видел на темном небе летящую искорку, в голове звучала неизменная фраза: хочу, чтобы остальные звезды тоже упали. Если только это могло пробудить мою сестренку из комы, то так тому и быть. Главное, чтобы времени не ушло слишком много — врачи дали ей не больше года в таком состоянии. Несмотря на свои пять лет, я понимал, какие страшные слова они произнесли. Меня не пускали в медотсек Поместья, но няня, старавшаяся быть со мной максимально честной, все объяснила. Аккуратно, боясь, наверное, повредить мой детский разум, она сообщила, что врачи разводят руками. Помню, как смотрел тогда на нее серьезным и спокойным взглядом, а потом вдруг расплакался, кинувшись в ее объятия.       Через два года няню унесла жуткая болезнь, вернувшаяся из глубины веков. Туберкулез, судя по нехотя брошенным словам молодого медика, которого я поймал за полу халата и спросил о причине ее смерти. Мне это ни о чем не говорило, но свободное от тренировок время теперь проходило в отцовской библиотеке, в поисках книги про врачевание. Со мной еще почти всегда была моя трехлетняя кузина. Бенедетта прибегала ко мне в комнату каждое утро и, с трудом залазя на высокую кровать, прямо на меня, безжалостно будила. За ней некому было смотреть по ночам, к тому же ее няня приходила всегда не раньше десяти часов. Отца и мать Бенедетта вообще ни разу не видела, как я узнал у своего учителя боевых искусств.       Внутри верхов семьи Мансано не существовало каких-то особо теплых отношений между родителями и детьми, лишь редкие встречи исключительной важности, и то они происходили, когда ребенку было больше девяти лет. Разве что дядя Эдвард выпадал из этого правила. Пока не «подгулял с некой монашкой, заделав ей мелкого», и его не казнили за это — заводить детей с людьми не из клана запрещалось. Я не знал почему, но предполагал, что ради сохранения силы внутри семьи.       Все вокруг с самого детства твердили мне, что я будущий король, что я обязательно должен победить своих соперников, по-другому и быть не может. У меня самого на этот счет не было и капли сомнения: все получится. Я стану главой вместо своего отца и смогу изменить семью к лучшему, смогу вылечить сестру — я считал, уже упало двести семь звезд, но этого было мало. Лакрима в моей груди отзывалась теплым синим светом и покорно выпускала электричество на свободу, позволяя ему испепелять любую преграду. Тело вопило от боли, когда по нему пропускали очередной разряд от щитка, сила внутри, поворочавшись, медленно убивала неприятное ощущение. Под вечер каждая моя клетка дрожала от пережитого шока, но я заставлял себя идти наверх, в библиотеку. Раз мне суждено по рождению стать королем, то нужно основательно подготовиться.       В двенадцать мне впервые довелось увидеть его. Нет, не отца — нашей встречи с ним не будет еще лет пять, если мне не изменяет память. Вместо подарка на день рождения я получил показательный бой с мелким и тощим мальчишкой, который был еще и младше меня на четыре года. Поначалу я даже не понял, зачем этого задохлика поставили в пару со мной, но потом, уже во время драки, заметил все же его особенность. Лаверай, один из моих многочисленных кузенов, оказался хоулом*. Подумать только, мне в противники достался энергетический инвалид, мальчишка, который не может овладеть стихией. Раньше я думал, что таких детей выбрасывают из Поместья, отдают в простой люд на воспитание. Так и оказалось, но бывали исключения. Одно из них сейчас сражалось со мной, бегая по всей площадке и уворачиваясь от моих молний. Молчаливая лакрима Лаверая холодно мигала в его груди и будто говорила: «Не подходи!» По-настоящему напрячься заставила пролетевшая мимо меня полупрозрачная голубая пластина. По размеру она не превышала игральную карту, но, ударившись в деревянное ограждение, расколола его на мелкие части. Не по-детски серьезные синие глаза смотрели на меня из-под тонких бровей. Около Лаверая кружились, словно лезвия, его карты. Я нападал, пытался обойти защиту из этих своеобразных щитов, растягивавшихся каждый раз, когда мой разряд настигал их хозяина, но все было безуспешно. Руки и ноги подрагивали, в горле будто застрял ком. Неужели мне страшно? Меня напугал хоул? Быть такого не может. Вокруг улюлюкали зрители, на арену летели сырые яйца. Осознание, что меня загнали в угол, пришло слишком поздно. Перед глазами сомкнулись треугольником два голубых барьера, спина вжалась в холодный бетон. Внутри разгорелся, как огонь от сухих веток, гнев, между пальцев пробежался разряд. Я со всей силы ударил по своей клетке, пытаясь разбить тонкую материю в пыль, но она лишь загудела от удара электричеством. Напротив возникло ухмыляющееся от превосходства лицо:       — Ну что, король, где твоя корона? — Лаверай театрально поглядел по сторонам. — Что-то не вижу ее.       После поражения на арене стержень во мне надломился. Ярость двигала меня вперед, заставляла выкладываться на полную, но где-то в глубине души поселилось неприятное, мерзкое чувство. Ночами я пробирался в палату сестры и держал ее недвижную руку. Тысяча звезд тоже не помогла. Некогда голубой ромбик над небольшими грудями погас и теперь едва заметно мигал серебристым потусторонним светом. Проходя по коридорам Поместья, я ловил такие презрительные взгляды, что хотелось разом провалиться под землю и никогда уже оттуда не вылезать. Со мной осталась одна Бенедетта, избитая и дрожащая от ударов током, но при этом пытавшаяся поддержать меня.       Каждый день сливался для меня в бесконечную полосу боли, тревоги и поиска на ночном небосводе падающей звезды. Тысяча двадцать одна… Я сражался с Лавом, как все называли Лаверая, еще двенадцать раз за три месяца, и ни разу мне не удалось победить неполноценного брата. Хотя в каком это месте он был неполноценным? Назвать его инвалидом не поворачивался язык. Как я успел понять, Лав был сыном Кровавого Короля, самого младшего брата моего отца, пару лет назад скончавшегося от многочисленных ранений. От жестокого и беспощадного родителя кузену достались разве что излишняя язвительность, океан тоски в ярких глазах и поистине удивительный талант влиять на других. Несмотря на его неспособность использовать электричество, родственники и слуги тянулись к нему, как к свету.       Через три года произошло то, что окончательно пошатнуло мою веру в людей, свою семью и силу Вселенной. Я помню кровь. Кровь от пола до потолка, кровь — моя, чужая — на руках, кровь, стекающую по лестницам, кровь, от которой скользили по кафелю нижнего этажа босые ноги… кровь на бездыханном теле сестры. Крики людей оглушали, тут и там сверкали голубые молнии, среди них были и мои. Поместье утопало в своей собственной крови. Помню, как волочил за собой простреленную насквозь ногу и, рыдая от жгучей боли в груди, нес на себе мертвую сестру. Пандора, мой связной костюм, не справлялась с ранами, хотя благодаря ее крепкой материи я все еще мог двигаться. Кто посмел устроить такую бойню? Что все это значит? Вопросы роились в моей нещадно болевшей голове, мешая соображать. Бенедетта изо всех сил старалась поддерживать над нами барьер из молний, но и ее рана на голове давала о себе знать. Нужно было бежать. Бежать хоть куда-то. Мимо нас пронесся кто-то из родственников и, с безумным криком выпустив из ладони молнию, убил своего собрата. Обезглавленное тело упало на дощатый пол веранды. К горлу подступила рвота, и меня незамедлительно стошнило. Бенедетта беззвучно плакала, отведя взгляд в сторону.       Рассеченную щеку жгла соленая дорожка слез. На выходе из Поместья мужчина с неестественно перекошенным лицом попытался отрубить мне голову лезвием нагинаты, но я успел в последний момент отскочить в сторону. Отчаянный, яростный разряд на моей ладони пробил насквозь тело безумца. Адская вонь обуглившегося мяса выворачивала внутренности, крыша Поместья горела жарким, словно недра земли, голубым пламенем. Краем глаза, уже выходя из двора, я уловил яркие вспышки молний и пять огромных барьеров, закрывавших собой около двадцати раненых и едва стоявшего на коленях Лава. На ночном небе издевательски мигал звездный дождь. Застывшее сердце глухо ударялось о ребра, баюкая вселенскую боль моей души.