Как год встретишь, так его и проебёшь!

что же мне делать, собаке, на небесах?(с)

Призрак объявился зимой — и вот этому-то достопочтенному он ни в хуй не упёрся, ни куда ещё. То есть не мешал совсем. Подумаешь, стучит в окно по ночам или завывает около двери, тут, внутри их с Ваньнином дома всё равно происходят вещи намного любопытнее. И приятнее, и особенностью зимними длинными ночами — когда от жара чужих гладких коленей под рёбрами у этого достопочтенного нахуй идёт тяжелое одеяло, то есть одеяло летит на пол, а хуй обретает дополнительный разум и действует исключительно самостоятельно, то есть этот достопочтенный в постели с Чу Ваньнином слышал-видел-обонял и, блядь, осязал одно-единственное достойное внимания, а этот… Этот самый единственный (ну почти, не считая недоразумений глупой юности и эксцессов императорствования с начинкой из цветущей хуйни), оказывается, призрака какого-то блядского там выслушивал! Тасянь-Цзюнь не то чтобы не поверил — сначала. Он просто наклонился и засунул язык поглубже, чтобы Ваньнин не отвлекался на несущественные совершено вещи, но в ответ его укусили — прямо за императорский язык, больно вообще-то, а если распухнет… а и хрен с ним, распухнет — так это хуеву Мастеру Мо придётся завтра кашу с камнями во рту ворочать, правильно? Поэтому этот достопочтенный не расстроился сильно и не перестал… Ничего не перестал. Они ведь только-только в постель залезли, и по разу еще не… — Мо… Жань! Его Учитель, достойный во всех отношениях, конечно же, умудрялся протестовать — невзирая на язык этого достопочтенного у себя во рту и хуй этого достопочтенного ещё где поглубже. Этот достопочтенный шумно выдохнул в учительский достойный рот немного своей крови (а вот нечего было кусаться), но дальше на это возмущенное «Мо Жань» не поддался. Этого… ну, второго так звать будешь! «Мо» и «Жань», и «Вэйюй» ещё можешь так строго спиздануть, и брови ещё так охуенно мечами на переносице сдвинуть — типа грозный и суровый самый, щас Тяньвэнью до мяса и костей… Ага. А если хуй поглубже вставить и уложить на острый кадык императорскую благословленную ладонь, и сжимать не надо даже, просто положить и погладить немножко, о, и куда всё это грозное девается-то сразу, ну? — Потом, золотце… всё — после, — этот достопочтенный ещё раз мстительно подумал о том, как же паскудно и жалко завтра будет гнусавить тот самый «Мо Жань», а потом думать стало ненужно и не о чем — то ли потому что призрак перестал стучать в затянутое бумагой окно, то ли потому что Ваньнин вдруг сжал его крепче, и пальцами тоже, оставляя на императорских лопатках привязчиво саднящие следы ногтей, в общем-то — нахуй. Всё — туда, только вот Ваньнина — в первую очередь и с главным значением: просто будь с этим достопочтенным, всегда для этого достопочтенного, просто всегда будь. И, наверное, наутро хуев Мастер Мо скулил хуже побитого взрослыми псами щенка, и это было хорошо, а то, что Ваньнин не оставил этого блядского призрака в покое, было не очень. Потому что зима на третий день, который снова был днём этого достопочтенного, зима на третий день заставила снег на горе Наньпин скрипеть от звука шагов, и в лесу совершенно точно было блядски холодно. В лесу было холодно, а этот Чу Ваньнин отправился туда в совершенно не подходящей случаю и погоде одежде. То есть в своей обычной, и Тасянь-Цзюнь, конечно, хорошенько обиделся на него — и за это, и за то, что этого достопочтенного не позвали, уж с каким-то жалким призраком он разобрался бы с закрытыми глазами. В доме не осталось ни одной полной бутыли с вином, а ещё закончилась вчерашняя каша с мясом, и появилось столько заготовленных дров, что хватило бы наново спалить каких-нибудь семьдесят два города, и Тасянь-Цзюнь все-таки не оказался пропащей жалкой псиной и не сбежал в застывший зимний лес, чтобы… Но зато его можно было отгоревать. Ваньнина, вернувшегося уже затемно, с побелевшими от мороза пальцами и кончиками ушей, и конечно же он не вспомнил про защитный барьер, этот достопочтенный так и знал, и ещё он раздосадовано хмурил тонкий и шершавый от дня на ветру рот — лесные духи наверняка оказались слишком хитрожопыми, чтобы помогать в поимке какого-то призрака в такую холодрыгу. И Тасянь-Цзюнь был образцом… образцовым достопочтенным, если уж на то пошло. Горячим — особенно между ног. Благодушно настроенным — и «цветы груши» тут совершено ни при чем. Терпеливым и… — Ай! Ваньнин ударил его коленом — правда тут же затих и обеспокоенно прищурился, стараясь рассмотреть нанесённый ущерб, но этот достопочтенный не дал ему… присматриваться. — Дался тебе этот призрак, золотце, — «а лучше бы я — дал… то есть ты — мне — дался, и не вылез бы из этой кровати», — ну не натрахался вдоволь при жизни, пусть хоть после смерти порадуется… Во второй раз Тасянь был настороже, поэтому пиздануть себя коленом снова не дал — толкнул на постель и сам упал сверху, немного запутавшись в подоле ханьфу, своего или чужого это было неважно, неважным, потому что их одежды перемешались, перепутались — совсем как волосы или руки, пальцы, и высокий заливистый смех где-то за окном не мешал тоже. Тасяню с самого начала, а золотцу после первого «небесного пика». Хуика. После того, как он в первый раз кончил одной только дыркой, с красными сухими глазами и весь мокрый между ног, пламенеющий ушами и сосками как тот ещё новогодний фейерверк, этот достопочтенный очень надеялся, что тогда же Ваньнин окончательно оглох и ослеп для всего остального мира. С призраками, главой ордена Сюэ… то есть с задравшим от важности павлиний хвост Мэн-Мэном, жалкими крестьянами из деревень у подножья горы, с заклинателями и прочими хуесосами, которых этот достопочтенный спас. — Гав. — серьезно сказал Гоутоу ещё через три дня, и Тасянь понял, что для этого нужно было не спускать Ваньнина с хуя… никогда не нужно было спускать. Потому что он опять ушёл на зимнюю призрачную охоту — и опять полураздетым. — Сука, — сказал этот достопочтенный. — Да не ты, Гоутоу, ты хороший мальчик. Этот достопочтенный не был жалкой псиной — поэтому он никуда не торопился. Он позавтракал оставленной на столе мясной кашей, которая успела остыть, а ещё была совершенно несоленой и приправленной недостаточно хорошо, но всё равно миску он вылизал сам, смотря прямо в скорбные собачьи глаза. Впрочем, Гоутоу тоже получил свою косточку, и нечего здесь… нечего. Эта каша принадлежит этому достопочтенному. Потом этот достопочтенный спустился в деревню — да, он использовал меч, но исключительно из-за того, что не хотел мочить подол нового ханьфу в снегу, а не потому что куда-то там торопился. В деревне его встретили очередной хуйней — что-то про «понянчиться с десятком мелких ублюдков, пока их родители будут долбить лёд на реке или заниматься чем-то подобным и глупым». Этот достопочтенный согласился — но исключительно на то, чтобы раздолбить весь блядский лёд на сто ли в округе — и нечего жаловаться, что в каких-то лачугах повылетали двери, этот достопочтенный немного спешит, ладно, вот вам все двери обратно, что значит «многоуважаемый господин-заклинатель, тут было окно», вы совсем ума лишись со своими окнами и дверями, этому достопочтенному нужна меховая накидка… блядь, от этой шкуры воняет дырой твоей прабабки, что ты мне притащил, нет, эта слишком тяжёлая, о… О. Вот это подойдёт. Какие, блядь, десять монет… ладно, я приду через три дня… я же сказал, слово этого достопочтенного и так слишком дорого весит для такого наглого пройдохи как ты, ох, да, конечно, твоя прабабка была самой уважаемой ды… дамой в этих краях, дайте пройти! В общем, найти Ваньнина оказалось самым простым. Этот достопочтенный не знал толком, как у него это получилось — и получалось всегда, просто нужно было закрыть глаза и представить это жаркое и мягкое на дне чужих зрачков, или золото Тяньвэни по хребту, или вкус переселенкой к хуям каши, или… — Зачем ты пришел? — Чу Ваньнин стоял под деревом, но не под яблоней, а под чем-то в снегу, и снег был у него в волосах, и на вороте небрежно застегнутого белого ханьфу, отличная маскировка, блядь, и торчащие из рукавов голые запястья. — Я расставил ловушки по всему лесу и скоро… — Скоро ты сама превратишься в призрака, Чу Фэй… Этот достопочтенный замотал головой и тяжело шагнул с узкой полузанесенной тропинки чужих следов прямо в снег. Это было непонятно и почему-то тянуще-больно за рёбрами: тяжесть чёрного меха в руках, снег в чужих чёрных волосах, словно… Словно так уже было. Чу Ваньнин остро и колко поднял ресницы, и наверняка золото плети уже заискрилось у него между пальцев, но этот достопочтенный успел раньше. Этот достопочтенный накинул мех на чужие плечи и толкнул вниз — на снег. Так уже было — там, тогда, дворцовые дорожки усердно расчищали от ночного снегопада, а наступающий на бессмертных Император держал в руках расшитые тяжелыми драгоценными камнями меха, потому что… Потому что Чу Фэй уходила гулять в одном наброшенном на плечи белом ханьфу — после такого-то снегопада, она всё и всегда делала назло этому достопочтенному, подставляя холодному ветру горло и грудь, чтобы снова свалиться с простудой на много недель, чтобы лишить своего Императора… «Это подарок этого достопочтенного, почему ты продолжаешь упрямиться?». «Твои губы совсем ледяные, этот достопочтенный согреет свою наложницу, чтобы эта наложница могла ещё долго согревать постель этого достопочтенного». «Ложись, этот достопочтенный согреет тебя». Тогда чужие пальцы были совсем слабыми и только бессильно царапали вышитый узор на императорском одеянии. Тогда Чу Фэй под ним упиралась затылком в расстеленные на снегу драгоценные меха и сжимала зубы как дикая лесная тварь, не давая втолкнуть между ними язык или пальцы, поэтому этот достопочтенный начал трахать её без всего — без слюны или крови, потому что после ночи в павильоне алого лотоса прошло не так много времени или просто потому что эта наложница была той ещё похотливой сукой, жадной до члена этого достопочтенного, или потому что Император пообещал согреть её, или потому что за его спиной раздались шаги и голоса людей из свиты императрицы… Разумеется, кто ещё посмел бы нарушить уединение императорской утренней прогулки. Шаги, голоса, то, как вмиг застыло и закаменело под ним это тело, как императорская наложница вцепилась в ворот императорского ханьфу и перестала дышать, жалкая, бесстыдная, как… Как этот достопочтенный закрыл её бесстыдно распущенными волосами, спиной и рукавом. Как поднял голову, заглядывая в замерзшее и опрокинутое слишком красивое женское лицо, и как сказал своей жене проваливать и не мешать этому достопочтенному развлекаться. — Мо… «Это мое имя». —…Жань! «Так зовут этого достопочтенного». А он был одним во всех жизнях — Учитель, наложница, супруг, упрямый и больный, как хлестнувшая по щеке яблоневая ветка, и он обнимал его сейчас. Гладил по плечам и голове как большого и глупого пса, как будто тоже все помнил — и ни о чем не жалел. И снег сыпался на плечи этого достопочтенного с каждым толчком — и на голову тоже, и Ваньнин под ним совершенно точно согрелся — у него запылали губы и щеки, и глаза сделались мокрыми, жаркими, и внутри он тоже был мокрый и жаркий, таким, что снег под чёрной меховой накидкой наверняка растаял до самой чёрной земли. — Ваньнин, этот достопочтенный… «… так любит тебя». «Не может без тебя». — … Этот достопочтенный хорошо согрел тебя? Золото Тяньвэни опять не успело пропеть своей жалящей песни, потому что где-то над их головами затрещал снег, и Ваньнин не успел оттолкнуть этого достопочтенного, а этот достопочтенный не успел выйти из его жаркого и мокрого нутра, потому что над их головами раздался звонкий и знакомый лай. Гоутоу выскочил из снежного облака и полез облизывать Чу Ваньнину лицо и руки, и этот достопочтенный не то чтобы не понимал этого щенячьего порыва всеми частями-осколками своей псиной души, поэтому только засмеялся и боднул собаку в лоб, отпихивая горячий шершавый язык своим.

***

Гоутоу гнал противно смеющегося призрака до самого подножья горы с языком наперевес. Будет знать, как мешать этому достопочтенному псу. А хозяева… хозяева всегда занимаются глупостями — валяются на снегу, например, и не чтобы почистить шкуры, а чтобы слепиться и не разлепляться потом, или прижимаются к дурацкому дереву, чтобы их засыпало снегом, или забывают запереть дверь в дом и бросают свои меховые шкуры прямо на пороге… а вот это удобно, кстати. Чёрная меховая шкура пахнет убитым зверем и хозяевами — одним и вторым (и третьим немножко тоже), поэтому Гоутоу довольно сворачивается на ней клубком и засыпает под скрип не то неплотно закрытой двери, не то снега, не то постели. Ему тепло и спокойно — и никаких призраков!