Пепел

— Карма — та еще сука, не находишь? — насмешливый голос доносится откуда-то сверху, но Чишия понятия не имеет, насколько высоко. Он лежит здесь уже... хрен его знает, если честно. Лежит и смотрит, как с неба падает снег. Или это пепел? Впрочем, какая разница? Все тело ноет, дышать больно. Его ранили на последней игре. Точнее, он позволил себя ранить, когда закрыл собой мальчишку, который точно не пережил бы этот удар. И хотя сам Чишия остался в живых, похоже, это ненадолго. Он смертельно устал. Буквально смер-тель-но. — Нираги? Осознание, кому принадлежит голос, приходит с огромным опозданием, и Чишия с трудом пытается сфокусировать взгляд. Он не помнит, как здесь (а главное, где это «здесь») оказался, помнит лишь, что пытался добраться до своего убежища, но по пути просто упал и не нашел в себе сил подняться. — Добить тебя, чтобы не мучился, умник? — голос Нираги глухой и ехидный, но в нем слышится болезненная усталость. Точно такая же, как та, что наполняет сейчас Чишию. Чишия дергает уголком губ: неудивительно, ведь жить обгоревшим совсем не просто. — А тебя? — Чишия не боится умереть и не держится за жизнь даже сейчас, он не борется и не пытается выцарапать каждую секунду из лап смерти — она просто не приходит за ним, хотя ранен он довольно серьезно и, вообще-то, уже должен был если не умереть, то по меньшей мере впасть в кому. А он лежит и смотрит в небо. — Это снег? — Пепел. — Значит, не показалось. Чишия прикрывает глаза — все равно не может сфокусироваться на чужом силуэте, а от тщетных попыток только голова раскалывается сильнее. — Эй, ты чего? — Я очень устал. Мне нужно немного поспать, — бормочет Чишия, уже не пытаясь поднять налившиеся тяжестью веки. Может быть, ему нужно было именно это? Чтобы кто-то оказался рядом, чтобы стал свидетелем его смерти? Неужели Чишия настолько боялся сгинуть в одиночестве, что отказывался умирать, пока рядом не появится человек, который проведет с ним последние минуты? Какая глупость. И зачем он вообще собой пожертвовал, защищая незнакомца? Видимо, общение с Арису и его подружкой плохо на нем сказывается. Или, быть может, именно в этом он увидел смысл игры? В самопожертвовании? Ведь только поэтому они все и выжили... Мысли путаются, и Чишия постепенно теряется, проваливаясь в темноту. Вакуум заполняет собой все доступное пространство, давит изнутри, пульсирует кровью в висках, а потом поглощает абсолютно все звуки, даже сердцебиение. Всеобъемлющее ничего кажется таким притягательным, а в объятиях пустоты уютно настолько, что их совсем не хочется покидать. Но первое, что Чишия осознает, когда открывает глаза: вокруг светло. Но не как на улице днем, а как когда включены все лампы в доме. — Очухался? Хорошо. Я уж подумал, что так и сдохнешь. — Нираги все еще рядом. Это он притащил его сюда? И если да, то зачем? — Сколько у тебя осталось до конца визы? Чишия смотрит на него и приподнимает в недоумении брови. Откуда ему знать, сколько времени осталось, он же не отмечал прошедшие дни. Сколько он провалялся на улице? Сколько еще провел времени без сознания здесь? — Если зарядить телефон, можно проверить. Тут же есть электричество? Мягкий свет настольной лампы в очередной раз подтверждает, что это так, и Чишия пытается сесть, чтобы озаботиться зарядкой, но тут же морщится и падает обратно на кровать, рефлекторно хватаясь за место, которое простреливает болью. — Не дергайся, умник. Обезбол перестал действовать. Да и телефон твой я достал, когда тебя раздевал. На вот. Нираги швыряет телефон на кровать, тот отпружинивает от матраса и чуть не падает на пол, но Чишия успевает накрыть его ладонью, а потом подносит к лицу и нажимает кнопку питания. [Производится распознавание личности.] [Чишия Шунтаро.] [Срок действия визы заканчивается через шесть дней.] — Что ж. Понадеемся, что игра попадется не на силовые упражнения, иначе мы вылетим, — заключает Нираги. — Мы? — Мне нужно обновиться через неделю, но надо же за тобой присмотреть. Так что пойдем вместе. — Зачем? — Кто тебя прикроет, если вдруг что? — Справлюсь и сам. Раньше справлялся и сейчас обойдусь. — То-то ты на улице валялся. То есть не валялся, а справлялся сам? Нираги хмыкает и тут же начинает кашлять, с раздражением глядя на свой кулак. Чишия не видит, что послужило причиной, но догадывается — кровь на бинтах. Нираги нужна квалифицированная медицинская помощь. И пересадка кожи. Но если Чишия еще сгодится для первого, то второе им никак не удастся провернуть. Не в этом месте, не в нынешних обстоятельствах. — Мне жаль. — О, как это мило... — яда в голосе Нираги хватило бы, чтобы одномоментно отравить всех жителей Пляжа. — Жаль, что ты не умер. С такими повреждениями лучше быть мертвым. — Чишия не испытывает сочувствия и не сопереживает, но головой понимает, что жить так, как сейчас живет Нираги, — мучительно и бесконечно тяжело. — Где мы? — Не знаю. В доме какой-то богатой шишки? Не спрашивай про электричество и воду. Понятия не имею, почему здесь все работает. Может, это ловушка. Но меня устраивает. — Зачем ты меня спас? — Подумал, что ты, умник, охуел, раз решил устроить такой хаос, а потом откинуться. Слишком легкое для тебя завершение всего. Я же до сих пор живу, вот и ты будешь, — Нираги скалится и фыркает, ядовито выплевывая слова, Чишия усмехается и качает головой. Что ж, похоже он и правда заслужил чего-то такого — жить и мучиться. Он закрывает глаза и медленно, долго выдыхает, снова почти отключаясь. Нираги больше не трогает его, только натягивает одеяло повыше, а потом уходит, что-то бормоча себе под нос. Чишия не уверен, но ему кажется, будто Нираги говорит о еде и о том, что теперь ему хотя бы не так скучно. Следующие два дня проходят однообразно. Чишия почти все время лежит, Нираги меняет ему повязки и приносит поесть. Незатейливые обеды, не требующие особых кулинарных талантов, зато горячие. Они почти не разговаривают, у Чишии нет настроения быть в привычной манере издевательски надменным, да и Нираги без автомата наперевес не вызывает особого желания дразнить его и бесить. — Не знал, что ты такой заботливый, — только раз полуязвительно замечает Чишия, когда Нираги дует ему на растревоженную рану, после того как не слишком удачно снимает с нее присохшие бинты. — Неудивительно, — странно, но Нираги не злится. Только хмыкает и качает головой, обрабатывая повреждения и густо накладывая заживляющую мазь. На третий день Чишия уже начинает передвигаться по дому сам. Он не предлагает свою помощь, он вносит ее бескомпромиссно и уверенно, несмотря на общее состояние собственного организма. — Кем ты был в прошлой жизни? — спрашивает Нираги, пока Чишия обрабатывает и бинтует его ожоги, отмечая про себя, что в следующий рейд «в большой безжизненный мир» им обязательно нужно посетить аптеку, потому что на том, что есть у Нираги сейчас, они оба долго не протянут. — Студентом медицинского. Хирургическое отделение. Практиковал в больнице отца. — Вот как, — Нираги качает головой, а Чишия, закончив с перевязкой, смотрит в его лицо и задумчиво хмурится. — А ты? — Я создавал игры. — И угрожал людям автоматом? — Нет, но очень хотелось. Чишия дергает уголками губ, в самом деле находя это забавным, а потом принимается обрабатывать повреждения на лице. Он не спрашивает, как Нираги справляется с болью, очевидно ведь, что точно так же, как и он сам: просто забивает на нее, до тех нескольких часов в сутки, когда боль становится невыносимой, а потом терпит. — Готово. Чишия отходит от Нираги и убирает мазь и бинты на место, накидывает капюшон на голову и вставляет в уши наушники, давая понять, что на этом их разговор окончен. Они с Нираги оба теперь выглядят жалко и бесперспективно. Не в этот раз, так в следующий умрут на игре, но разве они не для этого здесь? Не для того чтобы повеселиться как следует? А уж в том, что они повеселятся, сомневаться не приходится. Спать хочется больше, чем жить, и Чишия, проигнорировав ужин, ложится на кровать, заворачиваясь в одеяло — снова знобит, — но стараясь слишком не усердствовать, чтобы рана не разнылась. Нираги приносит Чишие блистер с таблетками и стакан воды и легонько пинает коленом в бедро, когда никакой реакции на его появление не следует. — М? — Чишия вытаскивает наушник и с подозрением смотрит на протянутые таблетки. — Выпей. Чтобы ночью не так канаебило. — Меня не... — Да кому ты пиздишь? Гордый дохуя? Ну ладно, дело твое. Развлекайся. Кусай подушку и старайся не выть, когда прижмет. Нираги злится и раздраженно фыркает, но не уходит сразу, сначала грохает стакан на прикроватную тумбочку и бросает таблетки рядом. — Нираги. — Хули надо? — Спасибо. — Нахуй иди. Чишия усмехается и возвращает наушник на место. Но таблетки не пьет. Решая, что пока не время. И совсем не удивляется, когда ночью они, находясь в разных комнатах, слушают глухое сопение друг друга. Сопение, рычание, ворчание, скулеж. Будто они не люди, а два раненых, попавших в ловушку зверя. Чишие холодно и очень больно. Так больно, что искры из глаз сыплются, но он все равно поднимается, сгребает со стола таблетки, хватает дрожащими пальцами стакан и идет к Нираги. — Зачем ты оставил мне свои колеса? Ты же дозы только на себя рассчитывал, явно не собираясь притаскивать в свое уютное логово всяких обмудков, которые тебя подожгли. Нираги фыркает, хмурится, глухо хохочет и снова рычит, Чишия склоняется над ним, помогает приподняться, стараясь не сжимать слишком сильно плечи, выдавливает таблетки из блистера и впихивает Нираги в рот почти насильно, заставляет запить их и только потом укладывает обратно на подушки. — Если ты не собираешься выгонять меня прочь, нам нужно наведаться в аптеку. Твоих запасов не хватит. Ни для чего не хватит. Вечно на обезболе ты не сможешь сидеть. Я поищу то, что поможет тебя более-менее вылечить. Чишия говорит только для того, чтобы отвлечь Нираги от боли, чтобы заставить сфокусироваться на голосе и произносимых словах, а не на том, как ему адски плохо. И это работает. — Зачем ты это делаешь? — Ты спас меня, хотя мог убить. Но ты подобрал меня, несмотря на то, что твоя нынешняя жизнь — моих рук дело. Я должен отплатить тебе тем же. — Я же сказал. Я сделал это только для того, чтобы ты продолжал жить и мучиться. — Конечно. И таблетки мне свои отдал, чтобы, очевидно, проблем мне добавить. Чишия хмыкает, кивая, устраивает Нираги на подушках удобнее и аккуратно укрывает еще одним одеялом. — Расскажи что-нибудь. Что угодно. Хоть тупо мебель в комнате перечисляй. Пока ты болтаешь, моя ненависть к тебе пересиливает боль, оттесняя ее на третий план. — А что же тогда на втором? — Тебя не касается. Нираги фыркает и сопит, дышит мелко, поверхностно, Чишия качает головой и садится на край его кровати. Ему тоже хочется лечь и переключить внимание, но не на болтовню, а на музыку. И тогда он делает то, что, может быть, стоило сделать уже давно: вытаскивает штекер наушников из плеера и добавляет громкости. — Это чтобы ненавидеть меня еще больше, — поясняет Чишия, насмешливо хмыкая. — Какое ужасное старье ты слушаешь! Точно повод ненавидеть тебя еще больше. Нираги ворчит, но Чишия не слышит в его голосе злости. И пока музыка отвлекает его от его собственного состояния, он, как будто бы между делом рассказывает рандомные факты из биографий исполнителей, рассказывает про концерты и случаи на автограф-сессиях, рассказывает все, что может вспомнить, все, что он видел лично или в записях, о чем читал в статьях разной степени достоверности. И когда он замолкает, чтобы хоть немного передохнуть, то замечает, что Нираги уже спит. Остается самое сложное — вернуться к себе. Чишия старается не производить много шума, поднимается, вставляет штекер обратно в гнездо, но не успевает отгородиться от мира, когда чужие пальцы смыкаются на его запястье, не давая уйти. — Спи, Нираги. — Сугуру. — Что? — Можешь звать меня Сугуру. — Не буду. Мы не друзья. И никогда ими не станем. Я не хочу звать тебя по имени. — Боишься, что привяжешься, а я умру? — Я ничего не боюсь. Нираги отпускает его, слабо роняя руку поверх одеяла, будто на самом деле и не просыпался вовсе, Чишия ждет еще несколько минут, но больше ничего не происходит. Кивнув и дернув уголком губ, он все же произносит: — Спи спокойно, Сугуру. Имя срывается с губ неохотно, ощущается инородным, и во рту пересыхает то ли от нервов, то ли от внезапно поднявшейся температуры. Чишия тяжело сглатывает и, держась за все попадающиеся на пути плоскости, уходит, перед этим заткнув уши наушниками. Нираги прав, он не хочет привязываться, не хочет допустить ситуации, в которой ему придется выбирать между собой и тем, кто ему дорог. Нираги прав, но... Разве в тот день на крыше Чишия уже не признал свое поражение? Он попытался уничтожить то, что имело для него хоть какое-то значение (и вовсе не потому, что так он стремился помочь невинным, которых Нираги выкашивал из снайперки), пока не стало слишком поздно. А сегодня он снова выбрал не себя для спасения. Что это? Комплекс героя или... Чишия не хочет об этом думать, по крайней мере сейчас, он добавляет громкость, чтобы музыка перекрывала шум мыслей, и, конечно, не слышит брошенное вдогонку едва различимым шепотом, но уверенное: — Доброй ночи, Шунтаро. Они ведь оба проиграли в битве со своими чувствами. И оба никогда на самом деле не ненавидели друг друга. Их взаимное «Ты нереально бесишь меня!» оказывается намного глубже и многограннее ненависти. «Играй по моим правилам». «Ты мое искаженное отражение». «Отпусти себя». «Хватит вести себя как придурок». «Сам придурок». «Шунтаро». «Сугуру». Есть вещи, которые они никогда не скажут друг другу. И их взаимное «Ты нереально бесишь меня!» заменит тысячу ненужных фраз о чувствах, которые они оба не знают, как выразить или испытывать без раздражения. Ведь раздражение — защитный механизм организма, ответ на эмоции, которым нет места в картине привычного мира. Да только они сами уже давно находятся за пределами того самого привычного мира. Поэтому, может?.. — Бесишь меня. — Взаимно. И каждый, кто только посмеет встать у них на пути — хоть человек, хоть демон, хоть бог, — горько пожалеет об этом.