я уже не буду в полном порядке.

Разумовский медленно, абсолютно без спешки, берёт с подоконника пачку сигарет, зажигалку. Тонкими длинными пальцами подхватывает сигарету, тонкий огонёк поджигает её. Олег стоит в стороне, не смея помешать. А Серёжа не торопился. Медленные первые выдохи ядовитого дыма, проникающего в лёгкие, отравляющего изнутри, но такого успокаивающего. Сигарета медленно тлела, и Серёжа, всё также не спеша, аккуратно затянулся вновь, задумчиво глядя в окно. Олег молча стоял рядом, терпеливо ждал, когда Разумовский заговорит. Казалось, он слышал хруст его разбитого сердца. Пепел летел с окна, пока Разумовский тушил сигарету и поджигал новую. Травить себя — так и окончательно. А Волков всё молчал — он словно чувствовал вину за происходящее. За то, что не замечал Серёжиного раньше состояния, за то, что раньше не заметил, за то, что раньше не помог. А Разумовский медленно убивал себя всё больше. Топил боль всю всю в сигаретах, в молчаливых монологах с самим собой, иногда, не часто, в алкоголе. Больно было, было неимоверно, но он же якобы сильный, в себе всё держал, никому не рассказывал, гордо (глупо) думал, что сам справится. А потом нервы стали сдавать, сам Серёжа срываться, а Олег — не понимать, что же происходит. Всё накапливалось больше и больше, сильней и сильней, и вчера Серёжа не выдержал, в порыве ссоры очередной сказал, что причина состояния его — сам же Волков. Тот застыл аж, на Серёжу шокировано смотря. А тот губы поджал, голову опустил и тихо, уверенно, устало сказал: «Давай завтра поговорим? На балконе, я там без сигарет никак.». Именно поэтому сейчас Олег молча стоял в стороне, спиной опираясь на стену позади, скрестив руки на груди и ожидая хоть каких — то объяснений. Именно поэтому Серёжа сейчас выкуривал уже вторую сигарету, не зная, с чего начать свой рассказ. Именно поэтому сейчас оба не знали, что им делать, как помочь себе и друг другу, как перестать винить во всём себя и друг друга. Именно поэтому сейчас Серёжа — ураган из мыслей и чувств, который не знает, что делать и куда себя деть. Который не знает, как Олегу всё рассказать, всю правду, без лжи или приукрашиваний. С какого момента их жизни совместной, общей, начать историю своей влюблённости невзаимной, съедающей до конца, до корня, съедающей целиком, со всеми вытекающими последствиями. Историю того, как эта любовь забирала всё у Серёжи: и Олега, и самого себя. Как эта боль становилась больше, больше, больше, шаром разливалась по груди, прямиком из сердца, перешла словно во всё тело. Именно поэтому сейчас Олег — комок мыслей и обвинений самого себя во всём. В том, что не замечал, как больно Серёже, как он себя всё больше топил и топил. В том, что столько времени не замечал, что он — причина Разумовского состояния. И от этого самому Волкову не менее больно, чем Серёже. Мог бы ведь помочь, мог. Мог, но не смог, блять. И эта боль у Олега сейчас мгновенно из сердца по всему телу острым ударом, уколом прошлась. Хотелось разрушить всё, что есть вокруг, чтобы свою боль выразить. Хотелось забрать у Разумовского сигареты и закурить самому. Он, блять, так виноват, блять. Больно, больно, больно. Вторая сигарета дотлела. Разумовский тушит и её тоже. Достаёт третью. Подряд. Прощайте, лёгкие. Но наконец — то начинает говорить. Хоть больно. Очень. Во всех смыслах. -Это года три назад случилось, — тихо. Олег вслушивается, чтобы не пропустить, дай бог, ничего. — Я тогда в тебя влюбился, Волче. Удивительно, да? Удивительно, как это до ужаса банально: влюбиться в лучшего друга, который с детства всегда рядом, с которым везде и всегда вместе, и который — бинго! — ничего не чувствует в ответ. Я молчал, конечно, а как иначе? Не мог рассказать, я же не такой дурак, Олег. — грустная ухмылка на лице, а боль внутри словами не описать. — А ты что? А тебе хоть бы хны, ты же не знаешь, живёшь хорошо. А мне больно смотреть, как ты дружелюбно с другими людьми флиртуешь, как мило девушкам улыбаешься, вон, девушке твоей последней той же. Хах, а когда я видел тебя с ней… Зависть не то что съедала, она сжирала изнутри, Волков, с ревностью на пару. Я хотел быть на её месте, да, честно признаюсь: я хотел, что бы ты меня так же обнимал, к себе прижимал, целовал мягко, Олег. Я хотел в твои волосы так же зарываться, пропускать сквозь пальцы. Я хотел так на твоём плече лежать. Я хотел, что бы ты моим был, Волче. Я это несколько лет в себе держал, это изнуряло, я себя стал сам губить, курить, как видишь, начал, — а ведь и правда, Разумовский года два уже как курить начал. — Нервы не железные, срываться начал, на себя сначала, думал, как ненавижу себя, ненавижу эти чувства. На других вокруг срывался, нервы ни к чёрту. На тебя, в конец — то концов, начал. Олег не выдерживает этой пытки — подходит ближе и тоже закуривает. Разумовский вымученно фыркает. Олег пытается приобнять — отстраняется. Не хочет. И так больно слишком. -Ты замечать что — то начал, как мне казалось. А девушка эта твоя — точно. Смотрела на меня, словно извинялась, что встречается с тобой. Подошла поговорить — я ей честно и сказал, плевать уже было. А она извинялась, глупая. Как будто её вина есть в том, что она тебе нравится. Но всё равно облегчение, от которого так противно, было, когда ты с ней расстался. Сам себя за это корил, но легче стало. И вот, вчера, сам же, дебил, так глупо себя спалил. Ну и понял, что молчать дальше смысла нет. И вот мы здесь, Олег. Я рассказываю тебе это, выкурив уже третью сигарету, а ты стоишь рядом, и честно охуеваешь, Волче. Я понимаю, что вот так, валом, узнать это тоже тяжело. Прости за это, но так легче нам обоим. Знаешь… я отпускаю эти чувства. Три года не отпускал, хотя надо. Я отпускаю, Олег. Отказываюсь принимать. Буду стараться жить дальше. Уже без тебя. Прости. Прости меня, Олеж, но так, так правильно. Это будет тяжело, но потом станет легче. Так что, последняя наша это встреча. Спасибо тебе за всё, Волче. Хоть и больно это, но люблю тебя. — Разумовский поворачивается к Олегу, аккуратно хлопает того по плечу и уходит с балкона. Билеты куплены. Совсем скоро. Совсем скоро его здесь не будет. И ни единого воспоминания о нём не будет. Олег молчит. А внутри — рвёт от боли. Серёжа действительно уедет. Начнёт жить заново. Олег — будет воспоминанием. А Олег от боли внутри так и не избавится. Уже никогда.