Земное и небесное

У Венти в глазах густая печаль. Настолько густая, что напоминает едва подплавленную на солнце смолу, тягуче медленно капающую с надломленной ветки. Дилюк почему-то раньше не замечал её. Принимал за пьяный блеск или игривый огонь — не всепоглощающую тоску. Венти пьёт залпом, громко хохочет, а Рангвиндеру мерещатся слёзы в его глазах. Венти поёт во весь голос задорные песни, а Рангвиндер слышит всхлипы. Как ему относиться теперь к нему? Дилюк за шкирку выкидывал его — лорда Барбатоса — из собственной таверны. Бога. Может, он и не ходил в церковь на службы, но в минуты тяжести, сжав зубы и давя крик, он на всхлипе ронял молитву, опираясь на окровавленный меч. И почему-то становилось легче. Ветер трепал его волосы, ветер ласкал израненную кожу, а потом будто окутывал, укрывал и неощутимо целовал покрытые короткой щетинной щёки. Выкидывал за шкирку. А Венти… Барбатос не злился, не серчал, не разбрасывался своей силой. Только бесконечно целовал в лоб мягкими ветрами да незримо вился вокруг, оберегая от боли. Дилюк, как и каждый Мондштадец, любил своего Архонта. Но как любить его, когда он заскакивает ногами на барную стойку, громко стуча каблучками по дереву? Как любить Барбатоса, когда он Венти? Как любить кого-то столь небесное, если уже не можешь развидеть в нём земное? На устах смех — Дилюк смотрит в какую-то сладкую бездну его глаз. Там так много всего, что может показаться, что нет совсем ничего. Наверное, Дилюку не понять — слишком мало живёт. И даже в семьдесят не сможет понять. Но хочется пытаться. Снимает его с барной стойки, слишком грубо и резко для своего нежного желания изучить. Венти даже не пискнул. Не сопротивляется, не кричит — словно понимал, что так будет. Конечно, конечно, он понимал. Дилюк мнит себя сложным человеком, пока Венти читает его душу как детскую книжку. Венти видел сотни таких же. Венти знает, как им помочь. Хохочет громко, будто это всё шутка, а пальцы крепко вцепляются в ворот рубашки — я разрешаю тебе нести меня. От этого руки немного потряхивает. Венти лёгкий, каким и должен быть, но Дилюк ощущает непередаваемую тяжесть его силы. И ответственности. Он держит в руках бога, а тот и не против. Он ощущает под пальцами горячую кожу. А в голове только мысль, что она разогрета не кровью, а чистой энергией. — Мне сложно принять, что ты Барбатос, — не ставит его, только дверь в подсобку прикрывает, забывая о людях в зале. Глаза в полутьме блестят чистой бирюзой. — Нет, мне сложно вновь увидеть в тебе Венти. — А кто тебе нужен: Венти или Барбатос? — он улыбается ему мягко, будто маленькому глупому ребёнку, что не может выбрать конфету из вазы. Хотя, почему же «будто»? — Оба, — он хочет вернуть то время, когда разделял их. Когда Венти был только раздражающей красотой, возникающей ярким пятном перед глазами, а Барбатос — недостижимой сладкой мечтой, дарящей покой. Теперь всё спуталось. Вот он, Барбатос, прямо в его руках, и его хочется сжать сильнее, хочется почувствовать, как он раньше чувствовал ветер на своём лице. Венти же вдруг перестал быть таким раздражающим — словно глаза открылись на печальную красоту, так легко прикрытую яркостью. В голове понятия смешались и стали единым целым. Дилюк скинет на эту путаницу поцелуй. Кто перед ним? Венти? Барбатос? Он не знает, словно кто-то третий, кто-то собравшийся как пазл из этих двоих. Кто-то со сладким запахом, остававшимся прохладой на губах. Кто-то с манящей мудростью, которой не страшно открыться. Кто-то с свободным смехом, утаскивающим от сдавившей лёгкие реальности. Кто-то, кого он любит как своего Архонта и смертного одновременно.