"Снегурочка" за тридцать

Рожа была бесячья. И больше всего бесило, что обладатель физиономии казался Вакулину смутно знакомым, вот только где он мог его видеть, вспомнить никак не удавалось. На ум приходила лишь подзатертая временем, похожая на гравюру книжная иллюстрация, на которой кто-то рогато-хвостатый приплясывал на полусогнутых козлиных ножонках, оканчивающихся вместо ступней копытцами. Однако ничего подобного не было и в помине. Зато были крашенные в полыхающий июльский закат вихры, черные, как сажа, глаза и рот, выдающий, сука, комментарии, от которых у Вакулина попеременно то ёкало внутри, то краснело снаружи. На вокзал он прибыл за час до отправления — не любил все делать в последний момент — и когда объявляли посадку, был уже у нужного вагона. Улыбчивая проводница, пританцовывая от холода, хлюпнула бордовым носом в раскрытый паспорт и махнула рукой: заходи быстрей, мужик, не морозься. Купе пустовало, и Вакулин быстро переоделся, прибив нахлынувшие было зябкие мурашки убойным тандемом: домашними трениками с уныло отвисшими коленками и старой, но уютной тельняшкой. Теплую зимнюю куртку он повесил на крючок возле двери, предварительно в сто первый раз прощупав внутренний карман на предмет наличия конверта с тридцаткой. Эти деньги Вакулин скопил за год и теперь собирался их потратить ни много ни мало на секс. И речь шла, разумеется, не о покупке проститутки — Вакулин был не из таких. Купить предполагалось модную женскую дубленку. Инструкция, написанная Оксаной собственноручно и хранящаяся в том же конверте, что и заветные тридцать косарей, гласила: «Модель «Снегурочка», размер сорок восьмой, цвет капучино, мех тоскана». Название меха отражало саму суть их с Оксаной взаимоотношений — Вакулин таскался за ней уже полгода. Цветов, конечно, не дарил — кому они в деревне сдались — но по хозяйству, чем мог, помогал: то перекосившуюся дверцу шкафа подкрутит, то крышу сарая перекроет. Красотка ухаживания принимала, но развития этот роман почему-то не получал. Другими словами, Оксана не давала. Ходили, правда, сплетни, что не давала она только Вакулину, а соседу Дьякову, который не раз был замечен возле ее дома, очень даже давала. Вакулин отмахивался от сплетен, как от назойливой мошкары: мало ли где был замечен Дьяков? У матери Вакулина, например, его тоже видели неоднократно. И что? Мать, кстати, сплетни поддерживала, намекая, что у Оксанки, которая только по сериалам знала о существовании во Вселенной такой занимательной вещи, как работа, после поездок Дьякова в город появлялись новые дорогие цацки. Вакулин душил червячка, подгрызающего на корню чистое и светлое, но тихо сойти с дистанции уже не мог — заедал дух соперничества. К тому же Оксана, хоть и была с ним холодна, как штампованная нержавеющая ложка, но никогда не гнала, а недавно и вовсе намекнула на кое-что пикантное в качестве рождественского подарка. Прямолинейность, с которой был озвучен ответный презент — итальянская дубленка, конечно, немного покоробила. Но отступать было некуда. Позади маячила тень Дьякова, да и трахаться хотелось так, что хрен заснешь, не подрочив. Поэтому Вакулин вздохнул, сложил в конверт скопленные на ремонт горна деньги и купил билет на поезд. Примерно за две минуты до отправления, как раз после того, как сумка с одеждой была впихнута под сиденье, и в сто второй раз помацан — вместо Оксаны — пухлый конверт, дверца купе с грохотом отлетела в сторону, и в проеме нарисовалось долговязое нечто в грязно-белых потасканных кедах, черных, драных на коленках джинсах и легкой, явно не зимней косухе. Вакулина окатило горячим, как из преисподней, воздухом, а ноздри приятно пощекотал копнувший аж до самого детства запах. Правда, чем конкретно пахнуло, разобраться так и не довелось, поскольку визитер тряхнул башкой, украшенной карминным шухером а-ля «ошибка сапера», снял с плеча здоровенный рюкзак и пропел дурниной: — О боже, какой мужчина-а… Здорово, Вакулин! «Вот черт», — поначалу смутился Вакулин, но секунду спустя понял, что фамилию скорее всего разболтала проводница. — Дога-адливый ты мой, — глумливо протянул визитер тоном, после которого обычно гладят по маковке и предлагают с полки пирожок. Вакулин на всякий случай голову пригнул и поинтересовался: — Это сейчас о чем? — Обо всем, — туманно сообщил, по всей видимости, его попутчик. Он закрыл за собой дверь и радостно оскалился, будто соседом по купе оказался как минимум Моргенштерн, а не Вакулин в трикотажных катышках размером с чихуахуа. — Куда едешь? — В Питер, — брякнул Вакулин чистую правду. А потом, самую малость смешавшись, зачем-то приврал: — Невесте за дубленкой. Рюкзак шлепнулся на пол, а парень вдруг потускнел, словно задули спичку, оставив вместо пламени лишь черный понурый огарок. — Опять опоздал, — пробормотал он себе под нос. — Да где опоздал-то? — не понял Вакулин. — Ты же в Питер? — В Питер, в Питер, — поджав губы, процедил его новоявленный сосед и ногой загнал рюкзак под полку. Потом поразмыслил немного, метнул отчаянно-шальной взгляд и добавил такое, отчего у Вакулина нервно дернулось веко: — А плевать. Хоть одна ночь, зато вся моя. Он бодро сбросил и пристроил по соседству с курткой Вакулина свою косуху, под которой оказалась родная тетя Вакулинских треников — до неприличия растянутая черная майка с потертой пламенеющей надписью «STRAIGHT OUT OF HELL», развернулся и подал руку: — Иблис. Благодаря уникальным китайским лекалам, майка кокетливо прикрывала левую половину груди, а с правой, загорелой и поджарой, прямо в глаз Вакулину нагловато таращился горько-шоколадный сосок. Возникло желание немедленно это безобразие прикрыть. Желательно подушечкой большого пальца. Прикрыть, слегка нажать и покружить. Вакулин сглотнул, поддернул тельник и старательно отвел взгляд, списав неуместные помыслы на тоску по Оксане. Привстал, пожал огненную руку: — Редкое имя. — Имя, Вакулин, и-имя-я, — Иблис похабно улыбнулся, похлеще, чем в кузнечных клещах, стискивая ладонь. — А вовсе не глагол. Вакулин чуток напрягся — ведь действительно какая-то дурь в голове промелькнула, — но решил не пороть горячку и на шутку глупую не реагировать. Руку из мертвого захвата поспешно вывинтил да от греха подальше засунул под себя, через треники ощущая стылой задницей приятные остатки тепла. Иблис плюхнулся за столик и, развалившись напротив, принялся бесстыже пялиться, будто всю жизнь не видел Вакулина и наглядеться теперь не мог. «Вот бесячья рожа, — Вакулин уставился на проносящиеся за окном, черненные сумерками заснеженные перелески. — Шутки он тут шутит. Сиськами своими светит. Такого надо сразу или бить, или…» В дверном проеме показался оттаявший нос проводницы: — Молодые люди, кофе, чай не желаете? Иблис ухмыльнулся: — Второе, конечно, предпочтительнее. Вакулин оторопел. Он что, серьёзно мысли читает? Да нет же, совпадение. Кто в наше время верит в телепатию? Бред! И исключительно из принципа, а также назло всем менталистам мира Вакулин попутчика мысленно раздел и согнул в коленно-локтевую. От виртуальной мести его оторвал знакомый запах — перед носом маячила пятерня: — Ваку-улин, слышишь? Я говорю, кофе на ночь вредно. А вот от чая я бы, пожалуй, не отказался, — Иблис послал воздушный поцелуй зардевшейся хихикнувшей проводнице и, когда дверь за ней закрылась, многозначительно подмигнул: — От остального я бы тоже не отказался. Вакулин вперился в окно и попытался в своем полупрозрачном отражении разглядеть, насколько интенсивно заалели щеки. Показалось достаточно, чтобы глаз на собеседника больше не поднимать. Иблис лукаво прищурился: — Ну конфета там к чаю, то-сё… А ты о чем подумал? — он положил ладонь на Вакулинский покрывшийся испариной лоб и сокрушенно покачал головой: — Ты, часом, не болен? Бледный какой… Вакулин руку отбросил и решил срочно перевести разговор в мирное русло, чтобы отвлечься и прекратить позориться. — Здоров я, — буркнул он. — Чем по жизни занимаешься? — Я-то? — с некоторой горечью усмехнулся Иблис, откидываясь на спинку. — Ну скажем… логистикой. А еще хорошо владею языком, — и он вроде как случайно изобразил на щеке пошлую, не допускающую двоякого толкования шишку. Пришлось притвориться, что не заметил. Но в душе Вакулин метался: на кой черт он, обычный деревенский мужик, сдался этому фрику? Разыгрывает? На драку провоцирует? — Ладно, не кипишуй, — примирительно улыбнулся Иблис и потянулся, длинной ножищей касаясь беззащитной — если не считать треники — Вакулинской голени: — Расскажи лучше, как в кузнице дела? Хоть что-нибудь расскажи, а то я перестаю себя контролировать, когда ты такой молчаливо-задумчивый. Версия о том, что проводница под пытками сливает инфу, неожиданно перестала казаться правдоподобной, а вечер — томным. — Откуда знаешь про кузницу? — спросил Вакулин, за грозным тоном пряча если не панику, то уж точно некоторое смятение. Ногу убирать не стал — некуда. — Так по рукам твоим все понятно, — пожал плечами Иблис. Вакулин выдохнул, сухими шершавыми пальцами потер лицо и почувствовал себя полным идиотом. И надо же было себе такого нафантазировать? С чего он взял, что эта крашеная черноглазая хтонь все про него знает, да еще и шары подкатывает? Может, все-таки показалось? Но ноге было приятно, чего уж. Про кузницу Вакулин никогда не рассказывал — некому было. Со стороны был виден лишь тяжелый труд в жаре да в поту, заляпанный копотью фартук да вечно обожженные ладони. А пьянящее чувство власти над металлом, что других, бывало, жизни лишал, а в умелых руках становился податливым и послушным, все равно никому не объяснишь. Работа по нынешним меркам была непрестижная, заработок так себе. Летом активизировались окрестные дачники с заказами на художественную ковку оград, а большие автобусы подвозили туристов, мечтающих посмотреть быт русской деревни. А какая деревня без кузнеца-то? Мелочевка, что он всю зиму мастерил в свое удовольствие, стабильно пользовалась спросом. Пусть безделушка, крючок на стену. Но достаточно было взгляда на причудливый изгиб ветки с искусно выделенными прожилками листьев один на другого не похожих — и турист, привыкший к китайскому конвейеру, зачарованно тянулся за кошельком. Только вот продавать Вакулин не умел вовсе. Если спрашивали, за так отдавал. Потому как знал: не крючок на стену они покупают, а кусочек его собственной страсти, что в душе живет. Так что если и удавалось что-то отложить, то сущие гроши. На жизнь, а теперь и на Оксану, Вакулину хватало, а вот на потребности кузни — не очень. Видавший виды горн который год терпеливо дожидался ремонта. И Вакулин, истосковавшийся по внимательному собеседнику, от соблазна рассказать не удержался. Начал с последней своей задумки — ажурной каминной решетки. Достал из сумки ветхую тетрадь с эскизами, что везде таскал с собой, тыкал карандашом в разные варианты, по ходу что-то подрисовывал. Пытаясь исправить огрехи, размазывал графит деревянным от времени ластиком, с упоением рассуждал о подборе материалов. Иблис слушал, сосредоточенно листал тетрадь, и неожиданно оказался настолько сведущим в марках стали, что даже дал пару толковых советов. Вакулин и сам не заметил, как переключился на ремонт горна. Схватив карандаш, возбужденно чиркал в тетради схему, потом размечтался и вообще набросал план новой кузницы. Не меньше часа они простояли рука об руку, еле помещаясь за столиком, потому что Вакулину непременно нужно было, чтобы оба смотрели с одного ракурса. Иблис держал тетрадь, чтобы не уезжала, а Вакулин лихорадочно подтирал резинкой края стенда с инструментами. Очнулся, лишь вспомнив про финансовую составляющую этого проекта, — конверт с деньгами во внутреннем кармане куртки. — Жаль только, что ничего этого реализовать не получится, — вздохнул Вакулин, бросив ластик. — Денег все равно не хватит. — Потому что ты вечно задаром всё раздаешь! — возмутился Иблис. — Что за дурацкая благотворительность в пользу туристов? — Да не благотворительность, — сопротивлялся Вакулин. — Ты не поймешь. Это как душу по кускам продавать. Иблис дернулся. Будто Вакулин его раскаленной кочергой под ребра ткнул. Помолчал, потом спросил глухим голосом: — А ты бы ни за что не продал, да? Вакулин отшутился: — Ну, смотря за что. За кузницу бы точно не продал, — и вдруг само с языка сорвалось: — А ты? — Я? — Иблис повернулся к нему: — А я бы продал. Только не за что. За кого. Стало тихо, будто кто-то убавил громкость. Лишь гулкое «ту-тум, ту-тум» качалось в воздухе. Вакулин слепо уставился в тетрадь. Зачем он это спросил? Знал ведь ответ наперед. Почему-то даже пошевелиться вдруг стало страшно. Остаться бы стоять вот так, за столиком, в тесном купе, прижавшись друг к другу локтями, и чтобы «ту-тум, ту-тум», и жар от его тела, и запах этот непонятный, но настолько щемяще-сладкий, что Вакулин выпил бы его — не залпом, маленькими глотками, — если бы мог. Нужно было сказать что-нибудь. Или сделать. — Извини, заболтал я тебя, — выдавил он внезапно охрипшим голосом. — Давай спать. Разогнулся с усилием, смел обратно в сумку барахло и, не глядя на застывшего над столом Иблиса, полез штурмовать верхнюю полку, хотя билет брал на нижнюю. Щелкнул выключатель, в купе воцарился полумрак. Вакулин повернулся лицом к стене и зажмурился. Мысли стучали в голове тяжелым молотом, разлетались гаснущими в темноте искрами, вспыхивали вновь. Кто он? Откуда? Почему кажется, что они знакомы? Какого дьявола между ними происходит? И главное: что теперь делать? Это ж всё так сложно — однополый секс, в котором сам черт не разберет, кто, кого, куда и как. — Технически ты и так уже сверху, — буркнули из-под полки. Вакулин накрыл голову тощей подушкой, надеясь таким образом хоть немного заглушить эфир, и поклялся, что в следующую поездку возьмет с собой не из фольги шапочку — нет! — из лучшего, сука, чугуна отольет себе шлем. — Молодые люди, ваш чай, — заглянула в купе проводница. — Ой, вы спите уже? — Не, не спим, — ответил Иблис. — Модные тренды обсуждаем. Вы какие шляпки предпочитаете? — Какие выдают, — засмеялась проводница. — Двести рублей за чай. — К общему долгу добавь. Дверь закрылась, и Вакулин не выдержал. Спрыгнул на пол, полоумным коршуном вцепился в сидящего на незастеленной полке Иблиса, рванул на себя. Тот не сопротивлялся: обжигая пальцами, зарылся в волосы, голову стиснул и глаза в глаза уставился. — Прогнать всегда успеешь, — быстро проговорил. — Лучше посмотри на меня хоть раз. Что ты все отворачиваешься? — Слушай, не знаю я, кто ты… — начал было Вакулин и осекся. Потому что не свет мелькающих за окном фонарей, отражаясь, мерцал в зрачках Иблиса. Бушевал в них многовековой горн, в адском пламени которого ему, Вакулину, сгореть предначертано было самой судьбой. И странно родным ощущалось под ладонями его горячее тело — не мягко-послушное женское, а жесткое и гибкое, будто из медной проволоки по его, Вакулинскому, личному эскизу сотворенное. Под тельняшкой вскипело, а в трениках налилось свинцовой тяжестью. — Мы же с тобой одной стихией мазаны, — прошептал Иблис. — Ну зачем тебе Оксана? Вакулин и сам уже не знал зачем да почему, но выяснять не стал. Майку дурацкую растянутую не пожалел — порвал, а тельник на полку отшвырнул. И забылся, счет времени потерял, будто в кузне своей очутился. Жадно теребил губами соски, шею кусал, губы пухлые целовал до одури. Руки, к металлу привыкшие, будто сами знали, где пригладить, а где надавить, чтобы вышла из-под них не железка бездушная, а живая лоза, порочными изгибами пьянящая, обвивающая крепко стальными стеблями — того и гляди сам под ней оплавишься. Расплавить бы заодно пряжку ремня, как назло, заевшую под торопливыми пальцами. — Давай я сам. Треники, слава богу, на резинке были. Вакулин челюсти сжал, голову назад откинул и мужественно молчал, пока Иблис, стоя на коленях, демонстрировал навыки владения языком: самым кончиком приласкал головку, раздразнил, уздечку пощекотал. Но когда член плотно губами обхватил и начал сосать, втягивая в жаркий влажный рот, хлюпая и причмокивая, Вакулин в голос охнул, потому что колени предательски дрогнули, а пол под ногами куда-то поплыл. Вместо белья — не ложиться же голой задницей на дерматин — вполне подошла верная тельняшка. Иблис выудил откуда-то резинку, шустро раскатал по каменному Вакулинскому стояку. Забрался на бедра и склонился, щекоча лицо жесткими багряными патлами. — Ну наконец-то и я на тебе верхом покатаюсь, — прошептал в губы, возбужденной плотью ерзая по животу. Адски хотелось его. Так, чтобы вздрагивал и стонал, чтобы под руками тек раскаленным оловом, а самому, как наркоману, по капле вдыхать этот теплый и волнующий запах. Не получилось — Вакулин не дышал. Забыл, как, пока Иблис, закусив губу, мучительно медленно вбирал его в себя, насаживаясь до самого основания. А когда дыхание вернулось, уже не до запахов было. Удержаться не мог — вскидывал бедра так яростно, что Иблису пришлось голову поберечь, чтобы верхнюю полку не пробить. А потом Вакулин ни черта не помнил. Только ощущение вязкой лавы, что по жилам толчками из глубины поднималась, глухой стон «Вакула…», и как он с силой сжал его бедра, утаскивая за собой в огненное марево. Поезд стоял на технической остановке. В окно пробивался мутный станционный свет, ржавой охрой оседая на гриве Иблиса. Было жутко неудобно и до жути хорошо лежать вдвоем на тесной купейной полке. Вакулин потерся носом о плечо Иблиса, и тот приподнял голову, зевая: — М-м? — От тебя пистонами пахнет, — прошептал Вакулин. — Да уж не райскими розами, — хмыкнул Иблис.

***

Два дня Вакулин отчаянно метался по Питеру. Успокаивал самого себя, что ищет «Снегурочку», чтоб ей век ёлки не видать. А сам бесконечно всматривался в прохожих, вздрагивал от автомобильных стоп-сигналов и чуть не попал под машину, когда кинулся переходить дорогу на красный. Он просто исчез. Бесследно растворился. Канул в воду. Как будто и не было никогда в жизни Вакулина странного попутчика. Вместе с ним куда-то подевалась развеселая проводница, к которой Вакулин, проснувшись утром в одиночестве, рванул в первую очередь. Вместо нее в купе проводников сидела совершенного другая дамочка, совсем молоденькая, понятия не имевшая, куда подевался высокий красноволосый парень лет двадцати пяти — тридцати. Мало того, как Вакулин ее ни пытал, она вообще не смогла припомнить такого пассажира. По документам в этом купе было выкуплено только одно место — Вакулинское. Возможно, Вакулин и поверил бы, что это у него крыша поехала и все он выдумал: и разговоры странные, и секс, какого в жизни у него отродясь не было. Только вот куртка вся пропахла пистонами, а под полкой с утра валялся использованный гандон. За два часа до обратного поезда Вакулин решил, что успеет заскочить еще в один торговый центр. Но и в нем «Снегурочки» не оказалось, был только Дед Мороз при входе, но это был чужой и абсолютно не нужный ему мужик. Вакулин вышел из торгового центра, когда уже стемнело. Слегка дезориентированный, он остановился, раздумывая, что делать: ехать на вокзал или сдать билет и остаться еще на несколько дней. — Побереги-ись! — заорали дурным голосом, и мимо прогрохотала длинная гусеница тележек из супермаркета. Вакулин аж подпрыгнул: — А ну стоять! Тележки остановились, и Вакулин подскочил к Иблису. Тот замер, неловко переминаясь с ноги на ногу то ли от холода, то ли еще от чего. Из-под серой вязаной шапки торчали мокрые от растаявшего снега кроваво-красные пряди. — Ты куда исчез? — накинулся на него Вакулин. Иблис нахмурился: — А тебе-то что? Приглашение на свадьбу принес? — Что ты тут делаешь вообще? — не унимался Вакулин. — Ты же сказал, что логист! — Ну а чем не логистика? — скривился Иблис. — Консолидация грузовых мест типа «тележка обыкновенная покупательская» и доставка их из пункта А, — он кивком показал от заснеженной автомобильной стоянки до места парковки тележек, — в пункт Б. Вакулин глянул на часы и, схватив за рукав, потянул его за собой: — Поехали. — Нет, — вырвался Иблис, — в следующей жизни теперь. — В какой еще жизни? — возмутился Вакулин. — Что ты несешь? — Что я несу? Неужто не догадываешься? — сверкнул глазами Иблис и заговорил чужим низким голосом: — Беды людям несу, вот что. С пути сбиваю, пугаю, сомнения внушаю, искушаю всячески. Это все я. Круто, да? Гонят отовсюду, как пса шелудивого, потому что кругом я один виноват. И домой мне дороги нет — контракт… — он запнулся, ковырнул мыском грязный снег и тихо произнес в сторону: — Ладно, забудь, неважно. — Какой еще контракт? — Вакулин схватил его за грудки, тряхнул, как куклу. Чувствовал, что именно так сейчас нужно — не миндальничать. — Ну? Говори же! — Что говорить? — голос у Иблиса сорвался, он дернул головой, и Вакулину на лицо упали холодные брызги. — Что ты хочешь услышать? Сколько я заплатил, чтобы к тебе попасть? Что ты так удивляешься? Не каждую, знаешь ли, душу продать можно, за некоторые доплачивать приходится, — он мокро сморгнул и оттолкнул Вакулина: — Ой, все, вали уже! Была у нас с тобой одна ночь, да сплыла! У тебя поезд обратно через полчаса, а то не успеешь к Снегурочке своей. А мне еще работать, долг сам себя не отдаст… — Знаешь, что? — засмеялся Вакулин. — Языком-то работать у тебя и правда лучше всего получается. Во всяком случае мысли читать ты так толком и не научился. Не женюсь я. Запрещены пока в нашей деревне однополые браки. Какой у тебя долг? Иблис растерянно взглянул на него: — Зачем тебе? — Говори давай, хватит ангела из себя корчить. — Ну, допустим, тридцать косарей осталось. Точнее тридцать тысяч двести. — Будут тебе тридцать косарей, даже двести рублей найду, — усмехнулся Вакулин. — И давай, бросай свою логистику, ждет тебя интересная работа в сфере прямых продаж, — он стянул вязаную шапку и взъерошил сырые красные патлы: — Какая ж у тебя все-таки рожа бесячья! — Какая есть, — обиделся Иблис. — И знаешь, что? — он отобрал шапку и напялил обратно на голову. — Может, мысли бес читает плоховато, но кое в чем точно тебе сгодится. И я имею в виду кузницу, а не то, о чем ты сейчас подумал, Ваку-улин!