дожди и штормы.

      Элизабет молча сидела в спальне, рассматривая потрепанные временем и всеми штормами письма, что она когда-то медленно писала, выводя каждую буковку. Через них она как будто смотрела в зеркало, только в нём не отражалась та злая, растрепанная и в полном до краёв отчаянии дама: там виднелась милая и доверчивая леди, что размахивает пышными юбками и советуется с сёстрами, как обратиться к возлюбленному, что абсолютно беспомощна и что с улыбкой вспоминает бездонные глаза Александра. Она и сейчас их вспоминает, только теперь её горящие очи не смотрят в его бескрайние с бескрайней любовью. Теперь она смотрит на портрет, висящий рядом, с горящими слезами в его предательское лико, чьи уголки губ подняты словно в ухмылке.       Она безмолвно смотрит на заголовки в газетах. А она хоть красивая, эта миссис Рейнольдс? Мария наверняка не виновата, точно, Элайза понимает это и даже не хочет злиться на неё: то ли нет сил, то ли тут просто только один виновник, он смотрит сейчас в её лицо своими нарисованными глазами, на которые взгляд кинешь лишний раз и потеряешь землю под ногами. Только не от любви, только от ненависти. Гори, Александр. Горите, все воспоминания. Гори, Элизабет Скайлер, беспомощная девочка со слезами радости. Пусть историки из будущего гадают, как Элайза отреагировала, когда её любовь растоптали и выкинули горящей из окна, из которого виднелось утреннее солнце.       Мария сидела на крыльце своего доме, смахивая с глаз холодные слёзы, что ощущаются такой приторной, гадкой солью. Она смотрела на заголовки газет всхлипывая, видя в строках, напечатанных бесконечной, кажется, вереницей, бесконечным и таким шумным ураганом, своё лицо. Она видела, как сидит на коленях перед Александром и просит его остаться. Просит, почти молится, шепчет, шепчет тихо, но так громко. Она видела своё уставшее лицо и свои тощие руки, которыми она хваталась за его локти, с надеждой удержать его, на свою голову. Она была бы рада стереть себя из повествования, была бы рада не вестись на эти безупречные сады, что Гамильтон растил из своих абзацев. Бесконечных, бесконечных. Она не хотела разрушить чью-то жизнь и не хотела разбить хрустальный купол собственной, она лишь любила отчаянно, вызывая всё больше штормов.       Она с трясущимися руками и расфокусированным взглядом смотрела дальше на эти печатные листы и очень хотела бросить их в какой-нибудь огонь. Пылающий, обжигающий, пусть хоть загорится у неё на юбке, пусть хоть языки пламени изуродуют её лицо, что и так уже было изуродовано. Не могла: она сидит на холодной лесенке, ощущая, как её роскошные темные локоны липнут к заплаканному лицу из-за дождика, пришедшего сюда из дальних-дальних краев очень надолго. Она знала, что историки из будущего не будут подбирать слов, а лишь прозовут её грязной.       Элизабет улыбнулась, смотря в глаза Марии.       После того как миссис Гамильтон помирилась с мужем и пережила потерю старшего сына, она ни с того ни с сего встретила Рейнольдс на небольшой улице Нью-Йорка и они смирили друг друга лишь взглядами. Если словами нельзя выразить все штормы, что бушуют на порезанной на лоскуты душе, то глаза уж точно могут сказать всё и обо всём. Элайзе сёстры всегда говорили: в её глазах как будто заточён ещё один мир, небо которого может в точности указать на её мысли и эмоции, что может отразить всё, беспомощность можно разглядеть за метр, боль за два. В глазах Элизабет, на небесах того мира, появилась искорка: она не зла на Марию. В глазах Марии сверкнула горечь: она не хотела причинить столько вреда Элизабет. Так они и смотрели друг на друга, словно играли в переглядки, пока на углу не показался как всегда отныне хмурый мистер Гамильтон, не взял жену под руку и не ушел с ней, о чем-то шепчась.       В следующий раз они увиделись через пару недель на какой-то ярмарке в центре города. Они опять встретились взглядами, опять долго играли в переглядки, только теперь в зеркалах души не отражалось столько смысла и тихой боли, теперь там были какие-то еле-еле заметные искорки интереса, даже немного спокойствия, будто шторм наконец прошел и на его место пришло лишь истощение и желание поднять окончательно белый флаг. Они, как будто давние знакомые, лишь кивнули друг другу, пройдя мимо. Миссис Рейнольдс окликнула мужа и ушла вглубь толпы, а Элизабет улыбнулась и пошла дальше, сжимая руку старшей дочери.       На похоронах мистера Александра Гамильтона, первого министра финансов США, первого человека и первой свиньи (по скромному мнению некоторых) было много народа: бывшие солдаты, сражавшиеся на его стороне, приемники его мыслей и соавторы его писаний. Даже "враги" на удивление были тут, хотя они-то сюда, наверное, только позлорадствовать явились.       Марии там всё-таки не было. Не хватило духу, наверное, присутствовать на похоронах почти любимого человека. На похоронах разрушившего её репутацию человека. Она не стёрла себя из повествования, это было невозможно ещё с тех пор, когда впервые в газетах появились заголовки о похождениях Александра Гамильтона; но она не решила появляться в ещё одной главе, вышедшей из-под пера того монстра, что пишет эту книгу жизни с порванными страницами, замазанными в крови и слезах. Просто не решилась она, опять проявлять слабость. Опять попадать под тот же дождь, под которым она так долго мокла.       Элизабет долго отходила от потери: она сидела дома, говорила с детьми, поглаживая их по головам, и пускала в гости лишь Анжелику, с которой они подолгу сидели в небольшом саду и тихо обсуждали любые происходящие в городе события. В их головах были вихри воспоминаний, вечно сводившие их беседы к одному и тому же: как они бегали по Нью-Йорку, все втроём, все сестры Скайлер, все живые и здоровые, держась за руки, слушая нытье Пегги, которого теперь так не хватало; вспоминали тот самый Зимний Бал и свадьбу Элизабет, вспоминали добрые глаза Александра и его колкие фразы; вспоминали то, как сидели с маленьким Филиппом, обучая его игре на пианино и французскому. В любом случае, так ведь не могло продолжаться всю вечность до конца её дней, так ведь? Рано или поздно она бы вернулась на дорогу жизни. И она вернулась.       Она судорожно начала делать то, что делал бы сам Александр, окажись он тут, с ними: закрывала его долги, говорила с солдатами, сортировала бумаги, над которыми он сидел ночами и днями напролет, собирала деньги на фонды памяти и монументы. Жизнь у неё закипела так, словно и не было у неё той слабости. Словно она не была стёрта со страниц, словно повествование не закончилось.       Она вернула себя в это повествование.       Они с Марией снова встретились, и не раз. Играли в переглядки, поднимали уголки губ и тихо шептали приветствия, словно повествование совсем пошло по новой. Эту историю начали писать новым пером на чистой бумаге, только-только купленной. Они махали руками, кивали, и слушали шум ветра, глядя друг на друга.       Почему-то они начали медленно ходить по городу бок обок, ведя беседы и улыбаясь друг другу. Общего прошлого у них двоих совсем не было, оно было у каждой своё и каждое по-своему сложное, но где-то печальное, а где-то наполненное лишь жгучей радостью. А вот теперь есть настоящее: то, что у них двоих действительно имеется, то, чего им так не хватало вот уже несколько лет и то, на постройку чего они тратили теперь дни напролёт, держась за руки. Элизабет улыбалась по-доброму, прикрывая глаза, рассказывая о семье и счастье; Мария кивала, слушала так внимательно и была этому рада. Рада, что умеет слушать. Они не умели говорить друг с другом, но умели внимать и из-за этого и сблизились так быстро, но болезненно, действительно внимательно прислушиваясь к каждой дрожи в голосе, к каждому вздоху, к каждой мелочи, которая была значима (и не очень). Им нравилось слушать: они как будто сами были на тех праздниках и балах, сами знали тех людей, сами чувствовали те чувства, о которых говорили без умолку. Им нравилось быть в компании друг друга и шумных улиц, заполненных жизнью: хотелось действительно влиться в это быстрое течение и много шуметь вместе с людьми.       У них совсем, до боли, до искорок, превращающихся в пламя, поглощающее всё и вся, не было времени, они это, к сожалению, знали: обе по-своему унаследовали и понимали это после общения с Гамильтоном, что всю жизнь свою проживал так, словно времени ему совсем не отведено. Или отведено, но совсем немного, а это, впрочем, не отличалось от горькой правды. Они бежали по дороге жизни, по страницам книги, по ветерку, развивающему их юбки и мягкие волосы. Элизабет открыла частный приют, Мария жила с мужем и всё больше ударялась в религию. Но у них было то, чего они хотели: была жизнь, было время, было спокойствие. И они были друг у друга. Им этого было достаточно, но даже так хотелось больше и прекраснее: хочется остаться на страницах книг как можно больше и с как можно большими заслугами. И чтобы их имена обязательно встречались там в одном предложении. И не в единственном.       В тот страшный день смерти Анжелики, её любимой сестры, человека, что дорожил ею больше земного бытия и жертвовал всем счастьем ради лишь спокойствия младшей "спутницы жизни", ещё и спустя почти десять лет, после смерти мужа, Элизабет, сидя на ступеньках в её доме, тихо и горько заплакала, хотя клялась себе и всем вокруг, что не будет тратить своё бесценное время на это бессмысленное занятие, она ведь и так уже совсем не молода. Мария лишь понимающе кивала и крепко обнимала, поглаживала по голове и даже не отряхивалась от капель, что падали на её платье. Это был уже не тот ливень, под которым она мокла. Это был небольшой дождик, который она легко перенесёт.       Мария безмолвно смотрела ей в глаза, проводя пальцами по щеке любимой. Она улыбалась и говорила о дождях и горе. По её словам их можно пережить и сейчас, можно оставить на предыдущей странице книги и все штормы просто простоять на земле. Вместе. И пусть историки из будущего назовут всех своими именами и не будут гадать ни о чём. Или же пусть гадают обо всём хоть несколько веков, повествование идёт сейчас, а не через сотни лет.