Осенью

Она снова сидит за столом, который уже не спасает никакая магия — как ни увеличивай, все равно тесно, все равно многочисленные гости задевают друг друга локтями, толкают, передавая хлеб или молоко — в такой тесноте и палочкой не взмахнешь, как надо, — то и дело слышны недовольные возгласы: «Осторожнее, Джордж, у меня же новая мантия! Ну вот…»; и — «Чарли, ты кладешь варенье мимо чашки!»; и — «Рон, оставь, я сама разрежу пирог!». Гости; разве ж они гости? — они семья; лучшая семья из тех, что знает Гермиона. А ведь когда-то она думала, что в эту семью ее больше не пустят. Она была глупа и предвзята; она должна была бы знать их лучше. — …Приходи к нам на Рождество, Гермиона. — Но, Молли… вы же понимаете… — Я-то понимаю. Это ты ничего не понимаешь. Приходи. Гермиона ест мясной пудинг, такой вкусный, что язык можно проглотить, и не чувствует себя чужой. Ни одной секунды не чувствует. Лаванда поднимается, чтобы налить всем чаю, и Гермиона видит, каким влюбленным взглядом следит за женой Рон. А ведь уже третий год… Как летит время. Гермиона утыкается в чашку, в горячий пахнущий смородиной пар, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Если кто-нибудь заметит, ее кинутся утешать, веселить, гладить по голове, отчего она тут же расплачется окончательно и уже точно не сможет объяснить, что это она — от радости. От того, что здесь так тепло и вкусно. Оттого, что здесь — жизнь. Оттого, что здесь ей так хорошо. И плевать, что она здесь не совсем «своя». А где она совсем «своя»? А когда чай допит, и от пирога — только крошки на большом фарфоровом блюде, Гермиона выходит в сад. Над ним так много голубого неба, что щемит сердце. Длинная толстая паутинная нить протянулась от кабачков к порыжевшей яблоне. Гномьи норы стали заметнее в полегшей траве, и подсолнухи уронили набок потяжелевшие, полные плотно сидящих семечек головы. И бархатцы, высокие, с темной своей зеленью, прямые и пышные, пахнут как давние воспоминания. — …Подайте настой эриоботрии. Он перестал использовать обращения, едва понял, что между ними что-то есть. Нет — что что-то может быть. — Меня зовут Гермиона. — Нарежьте листья эвкалипта. — Меня зовут Гермиона! Ей уже было восемнадцать, она была совершеннолетней, была его коллегой (лаборанткой… но это ведь почти коллега) и… — Следите за временем. — Меня зовут Гермиона!!! Ей понадобилось два месяца, чтобы научиться молчать и слушать тишину. И еще полгода, чтобы все случилось. Случилось — неожиданно, быстро, неловко — как будто в первый раз или как будто им по пятнадцать… или как будто им по пятнадцать и все в первый раз. И Гермионе казалось, что она уже не Гермиона — потому что с Гермионой такого точно не могло произойти, Гермиона не могла жить так, будто у нее в груди — солнце, и что бы ты ни делала, с кем бы ни разговаривала — а перед глазами узкое недовольное лицо, и поблескивающий рабочий нож в его руках, и булькающий котел, на который они смотрят молча, и, вместо того, чтобы думать об улучшении зелья, она улыбается улыбкой счастливого лунатика, потому что его рукав почти касается ее мантии. Ее тогда даже Рон простил. Гермиона без спроса обламывает бархатцы — мощные стебли хрупают в руках, тяжелые головки тянут букет к земле. Руки пахнут бархатцами — пальцы, ладони — головокружительный аромат. В ту осень Гермиона пропахла бархатцами — они варили много Заживляющего зелья — все-таки после войны, все-таки — Сектумсемпра, его Секстумсемпра; но ведь далеко не только это; а он считал, что и в этом виноват, не вслух, конечно, — просто работал. И лаборатория пропахла бархатцами — невыветриваемо. После взрыва, конечно, уже не пахла. С сомнительными артефактами теоретически работать запрещено; а практически — ну кто бы ему отказал, взрослый человек, сам отвечает за себя. А, учитывая характер, и вовсе возражать не стали — выдали этот чертов амулет. А у него зашкаливающая самоуверенность в работе, на чувство неявной вины и явного перфекционизма помноженная… А у нее — только он, и необходимость заскочить утром в «Три метлы», чтобы явиться на работу с чаем и пирожками, еще горячими. Его это раздражало, но пирожки он к обеду съедал, пусть и остывшие — разогревать при нем она не решалась. Почему же именно в то утро мадам Розмерта так задержалась с выпечкой? Дома она ставит букет в воду. В косых лучах осеннего солнца хрустальная ваза сияет, а тугие, пышные цветы — совсем золотые. Гермиона смотрит на них, остановившись на полпути, забыв, куда и зачем шла, смотрит, пока солнце не садится за соседнюю крышу. В комнате темнеет, и яркий желтый скоро кажется бледно-серым. Ладони после душа уже не пахнут листвой — только шампунем. Наутро по крышам стучит осенний дождь.