Когда я умер

Ледяной ветер пронизывал насквозь каждого, осмелившегося выйти на улицу во втором часу ночи. Свет уличных фонарей освещал мокрую улицу и разбивался о темноту асфальта. Редкие огни в спящих домах лишь добавляли этой ночи тоски. Я никогда не любил такую погоду, никогда не любил в такие ночи оставаться один, я всегда стремился спрятаться в чьих-нибудь объятиях. Но сегодня ночью я оказался тут, чтобы молчаливой тенью стоять рядом с человеком, который дарил мне себя в такие ночи. Время тянулось словно густая, почти застывшая карамель, каждая секунда ощущалась как бесконечность. — Прости… — почти беззвучно шепнули бледные губы Чанбина, застывшим взглядом смотрящего на место, где несколько дней назад лежало моё тело. Раньше я никогда не думал, что призракам бывает больно, что их душу тоже может разрывать на кусочки снова и снова. Я вообще не думал, что призраки существуют, и что я стану одним из них. — Бинни… — я попытался что-то сказать, но мир оставался глух к моим попыткам дать ему понять, что это не его вина. Это была… глупость? Да, сейчас это казалось глупостью, но тогда это казалось единственным выходом, единственной возможностью освободиться от боли. — Феликс, прости… — НЕТ! — я почти почувствовал физическую боль в горле, как бывает, когда заходишься в крике. Но лишь очередной порыв ледяного ветра заставил Чанбина вздрогнуть. Я вдруг оказался близко к нему. Он бы смотрел мне в глаза, будь я живым, но его взгляд был направлен в пустоту прямо сквозь меня. Разрывающее моё сердце чувство заставило меня вскинуть руки в отчаянной попытке обнять любимого человека. Я зажмурился, пытаясь почувствовать хотя бы что-то кроме душевной боли. Через пару секунд я услышал сдавленный всхлип и, открыв глаза, увидел как у Чанбина закрылись глаза и он мешком осел на землю. — Нет! Нет, нет, нет, пожалуйста, не отключайся, нет… Я вновь попытался использовать всю силу воли, чтобы ощутить физический мир хоть как-то. Но я был будто в VR очках, когда видишь все, но коснуться невозможно ничего. — Пожалуйста, нет, пожалуйста! КТО-НИБУДЬ! Чанбин, очнись, БИННИ! Я попытался представить, как встаю на колени рядом с Бином, но меня лишь резко дернуло и камера переместилась. Теперь я видел тыльную сторону его ладони очень близко. Очень четкая картинка разбитых и опухших костяшек снова заставила мою истерзанную душу разбиваться. Наверное, во мне теперь были миллиарды маленьких Феликсов, каждый из которых ощущался как открытая рана, опущенная в Мертвое море. Но чувство разодранной в клочья души не помешало мне услышать знакомый голос, кричащий имя Чанбина. — Чан! — я попытался сказать имя хёна, и картинка поплыла, будто бы кто-то резко уменьшил качество видео до 240. Внезапная смена картинки, когда я захотел моргнуть и встать, позволила мне увидеть, как к Бинни подбежали двое парней и начали его поднимать. — Чанбин! — срывающийся голос Чана перебил всхлип Хёнджина. — Хён, почему он… Так… отталкивает и … хочет … за Феликсом? — перемежающийся попытками не разрыдаться окончательно вопрос Джинни снова в клочья рвал каждого маленького Феликса внутри меня ещё на тысячи кусочков. — Я не знаю, он слишком сильно любит, наверное, — зажевал слова Банчан, пытаясь дрожащими руками вызвать такси. Я закрыл глаза, если можно так назвать погружение в темноту, оставляя только возможность слышать происходящее. Несколько минут я слышал только сдавленные всхлипы Хёнджина и Банчана, которые стояли с двух сторон от Бинни, пришедшего в себя, и крепко держали его под руки. — Феликс… — голос любимого заставил меня «открыть» глаза. Будь у меня тело, моя челюсть точно было отвисла, потому что Чанбин смотрел мне в глаза. Как будто видел меня. — Би… — меня перекинуло прямо к его лицу на полуслове, и его взгляд вновь сфокусировался на мне. — Ликс, — сорванным голосом прошептал он. — Я тут, — попытался выдавить я, и увидел как оживает его взгляд. — Ликс, Феликс, Ббоки, — хён не мог остановиться повторять моё имя. Взгляды Чана и Хёнджина сделались обеспокоенными. — Чанбин, — тревога в голосе Бана заставила меня смутиться. Я понял, что если Бинни видит меня — это не очень хорошо, но маленькие Феликсы внутри начали стремиться вновь стать одним. Они отражали любимого человека и я вновь становился целым. — Дорогой, — прохрипел я, и на лице Чанбина появилось подобие улыбки. На краю картинки я увидел, как подъехала машина, и хёны потянули Со к ней. Но в его глазах был только я, а я сосредоточился только на том, чтобы оставаться так близко к нему, насколько это возможно. Время снова превратилось в тягучую карамель, только впервые за последние несколько дней эта липкая бесконечность казалась благословением, а не проклятием. Спустя несколько бесконечностей машина остановилась и хёны помогли Чанбину выбраться из неё. Знакомые пейзажи на краях картинки давали понять, куда мы приехали. Это было общежитие и парни вели Чанбина в нашу с ним комнату. Я заставил себя выбраться из сладкой неги времени, когда картинка вокруг сменилась на до боли знакомую комнату, и на мгновение обратил внимание на Хвана, который сидел рядом с Бинни на застеленной кровати, пока Чани-хён торопливо настраивал горячую воду в душе и пытался найти чистое полотенце и пижаму. Моё сердце болезненно сжалось, когда любимый тоже отвёл взгляд, осознавая, где он оказался. Но наши взгляды снова встретились и у меня возникло ощущение, что даже в комнате стало светлее от огня, вспыхнувшего внутри меня. — Чанбин… — голос Чана снова заставил нас оторвать взгляды друг от друга, и посмотреть на него. Но хён видел только Со. — Сходи в душ, ты замёрз, тебе надо согреться. Крис потянул Чанбина за руку, заставляя его встать, а Хёнджина отпустить его. — Я побуду рядом, хорошо? — вопрос хёна заставил Бинни смутиться и неловко улыбнуться, пытаясь достать руку из крепко сжимающих её пальцев Чана. — Я сам, я чувствую себя лучше. — Чанбин пождал губы. Он не любил, когда кто-то, кроме меня, мог видеть его обнаженное тело. — Я просто буду рядом за шторой, — безапелляционно заявил хён, заходя в ванную комнату вместе с моим любимым. Пар клубился в ней, несмотря на открытую дверь. Чани-хён тактично отвернулся, пока Чанбин не снял одежду и не зашёл в душ, скрывшись за шторой. Моя картинка переместилась следом за ним. Душа снова стала тоскливо ныть, мне так хотелось прижаться к любимому человеку. — Феликс, — почти беззвучно шепнул Чанбин, протягивая ко мне руки. Я, не осознавая ничего, дёрнулся к нему, пытаясь обнять его и почувствовать его тепло, ощутить его запах и уткнуться носом в ямку под ухом. — Хён… — почти проныл я, сжимая его широкие плечи в своих руках. Когда его, уже горячие, руки в ответ сжали мою талию, меня будто током прошибло. Я резко отстранился, чтобы увидеть его глаза, светящиеся от внезапно вернувшегося счастья, и вздрогнул, увидев своё отражение в его глазах. — Чаги, ты не должен меня видеть… — мое сердце упало в пятки и душу снова стала обволакивать темная вуаль грусти. В ту же секунду мои руки, которые я теперь еле видел и ощущал, провалились сквозь его плечи, а его сквозь моё тело. — Нет, что, Ликси, ты же тут, как я могу тебя не видеть, ты вернулся ко мне! — словно обезумевший стал бормотать Чанбин, поднимая руки и пытаясь взять в ладони мое лицо. — Чанбин? — обеспокоенный голос Криса заставил меня сделать шаг назад. Снова прозрачной, но ощущаемой как настоящей, физической опорой, ногой. — Бинни, я не понимаю… Почему ты видишь и слышишь меня сейчас? Я… Нет, последние дни… Хён… — за несвязной речью я чувствовал, как душа снова начинает трескаться, и тёплый свет покидал меня, ощущаясь зябкими мурашками. — Феликс, нет, подожди, дай мне побыть с тобой ещё чуть-чуть, пожалуйста… — Чанбин? Что ты делаешь? — шторка резко отдернулась и я увидел обеспокоенное лицо Чана, который в ту же секунду резко дёрнулся назад и воскликнул полушепотом: — Оу, блять. — Что?! — отозвался из комнаты Хёнджин, и его быстрые шаги оказались тоже рядом. — Феликс… — я смотрел в округлившиеся глаза Банчана, который тоже видел меня. Теперь он тоже видел меня. Почему он тоже видит меня? Что происходит? Я думал, что Чанбин видит меня, потому что он любит меня… Получается, не только он?.. «Те, кто любит тебя, и сделал бы все, чтобы помочь тебе», — внезапно возникли в моей голове слова. — Хён… — почти беззвучно шепнул я, переводя взгляд на остолбеневшего Хвана, заглянувшего за штору следом за Чаном. Который тоже смотрел на меня. Я поднял полупрозрачную руку, сквозь которую проходили брызги капель, но уже не проходил пар. Вдруг что-то горячее покатилось по моим щекам. Прежде чем я успел что-то понять, мое лицо оказалось в руках Банчана. — Ликс, как? — только им успел сказать он, прежде чем его сзади толкнул Хёнджин, пытаясь тоже оказаться рядом, и хватая меня за руку. Я неосознанно шагнул ближе к Чанбину, и тот сразу крепко обнял меня, зарываясь лицом в призрачные волосы. Каждый из них продолжал говорить моё имя, пытаясь сделать объятия ещё крепче. «Феликс», «Ёнбок», «Ббоки», «Чаги», «Я люблю тебя», «Ёбо», «Люблю», «Бэйби», «Прости, что.» — раздавалось со всех сторон, но я ничего не видел, потому что мои глаза заволокла пелена непрекращающихся слёз. Я лишь чувствовал тепло их тел, и руки, которые сжимали моё. Я ощутил, как чьи-то ладони начали прохладной водой умывать мое лицо, смывая слёзы. Кто-то другой бережно поднял меня, и, третий начал вытирать полотенцем. Я смог остановить поток слез и, открыв глаза, я увидел, что на мне находится одежда из того самого дня. И Банчан, в чьих руках я сейчас был, смотрел на неё ТАКИМ взглядом, что я поднял его лицо за подбородок, заставляя смотреть на меня. — Дай мне снять это, — сказал я, спускаясь с его рук. В тот день я надел самый любимый Чанбином свитер ярко-желтого цвета и вельветовые штаны из темно-зелёной ткани. Со говорил, что в этом свитере я абсолютно точно похож на солнышко, которое светит всем, и особенно освещает его путь ко мне. А штаны напоминали ему сказку о Питере Пэне, вечно маленьком мальчике из Неверленда. Нелепое было то, что последние пол года я, даже смотря на свитер, не хотел его надевать, чтобы он не привёл Чанбина ко мне, чтобы он не пошёл за мной, чтобы не передать ему те горечь и отчаяние, что накрепко заняли мою душу. Я не хотел, чтобы этот свитер сохранился, чтобы потом, смотря на него, Чанбин бредил свои раны, а при вскрытии одежду все равно разрежут и сделают непригодной для хранения. А нелепость штанов заключалась в том, что теперь я, как мальчик, который никогда не повзрослеет, повторил его судьбу. Мне будет вечно 21. Когда я снял с себя одежду и кинул ее на пол, она вдруг будто вспыхнула и рассыпалась золотым песком, исчезая на глазах. Руки Хёнджина притянули меня к себе, заворачивая вокруг моей талии полотенце, которое не знало, что я не живой, и покорно держалось на ней. Одну мою ладонь крепко сжала ладонь Чанбина, и он потянул меня в комнату, прямо к нашей большой кровати, купленной Со вместо своей, чтобы мы могли спать вместе, как то любил я. А мою общажную кровать мы использовали как диван. Все вчетвером мы оказались на кровати. Кто-то из хёнов уже расправил ее, и теперь мы лежали на чистых простынях, которые пахли родным и привычным мне запахом. Чанбин притянул меня к себе, заставляя оказаться носом к носу и, будучи ведомым его сильными руками, лечь на спину так, что чаги оказался на мне. С правой и с левой стороны нас тут же обняли Чан и Хёнджин. Я запустил пальцы в мокрые волосы Чанбина и притянул его к себе, мягко целуя. Все происходящее ощущалось как наваждение, колдовство. Но впервые за несколько лет я не чувствовал ни капли грусти, только любовь к тем, кто находился рядом. Любовь, не омраченную сожалением, что я должен стараться лучше, что кто-то из них уйдёт от меня и разобьёт мне сердце, если я не буду этого делать. Потому что я сам уже разорвал их души, и следом разлетелась в клочья и моя. Эти мгновения вместе ощущались как что-то, что я должен им дать в последний раз, чтобы они могли ощутить, что я поступил так, потому что не мог по-другому; чтобы они поняли, что это не их вина, что просить прощения должен только я. К моему правому плечу прижались тёплые губы Криса, а левое ухо защекотало дыхание Джинни, который осторожно оставлял поцелуи на моей шее прямо под ним. — Простите, я просто не видел другого выхода, и не знал, как сделать так, чтобы мне не было так плохо, и больно, и одиноко… — прохрипел я, когда Бин разорвал поцелуй. — Я знаю теперь, что я всегда мог к вам обратиться, но я не мог, — мир опять заволокла пелена слез, но я продолжил. — Пожалуйста, не вините себя, вы правда, если видели, старались помочь как могли, просто я скрывал все ещё тщательнее. Пожалуйста, дайте мне сейчас отдать вам всю любовь, что еще есть во мне. Всхлипы с трёх сторон заставляли слёзы течь сильнее, но сейчас я не хотел отстраниться и закрыться. Сейчас надо дать им понять, что чувствовать боль и проживать ее — это единственно верное. Им больнее, чем мне. Потому что я знал, что когда настанет утро, я растворюсь в свете вселенной и, может быть, когда-то стану частью нового живого существа, способного испытать любовь. А им предстояло ещё долго проживать боль утраты; и если для этого мне надо будет быть с ними всю ночь, я сделаю это с легкостью. — Ликс, — большая горячая ладонь Чана легла на мою щеку, вынуждая повернуть лицо к нему. Его взгляд медленно переместился с моих глаз на губы. Чанбин приподнялся, давая мне пространство для манёвра, и я сам первый нежно коснулся губ Криса своими. Он отчаянно прижался ко мне, почти сразу углубив поцелуй, и лишь бархатистое «хэй» Чанбина заставило его оторваться спустя почти минуту. И тут же Чанбина сверху заменил Хёнджин. Я никогда не видел его заплаканным, но сейчас опухшие и красные глаза, из которых катились слёзы, выдавали его истинное состояние, которые он и не пытался скрыть. — Феликс… Я… прости, что я не мог сказать тебе раньше, и никогда бы не смог, наверное, если бы не, — хён всхлипнул, прижимаясь ко мне, и пряча лицо в мое плечо, рядом с лицом Чана. — Я так сильно был влюблён в тебя год назад, но… я и сейчас люблю тебя. Я вспомнил, как год назад, когда мы с Бином были уже два года вместе, Хван внезапно начал постоянно придираться ко всему, что делал Со, когда они находились рядом. Они даже чуть не подрались несколько раз, но каждый раз их растаскивали. Я помню его долгие взгляды, когда он думал, что я не вижу. А каждый раз, когда я смотрел на него в ответ, он превращался в колючку, и делал вид, что я ему противен. Когда это прекратилось я не помню, мне тогда уже было так больно, что я удивлён, что продержался ещё год. Но я помню, что начинал думать, что, может быть это влюбленность, но я не считал себя насколько особенным, чтобы Хван Хёнджин мог влюбиться в меня. — Я тебя понимаю и прощаю, — сказал я ему на ухо, крепко прижимая к себе. На самом деле, как так случилось, что мы с Чанбином оказались вместе, я тоже не до конца осознавал до сих пор. Ещё на первом курсе, когда нас поселили вместе, я понял, что влюбился в немного странно сложённого парнишку чуть старше меня. Второкурсник за пару месяцев постоянных походов в спортзал начал превращаться в подкачанного красавца, и, одним вечером, после посиделок с Джисоном и парой булок соджу, я пришёл в нашу комнату и признался ему. Стояла такая же погода, как сегодня, холодно, промозгло, и мне было так плохо и одиноко, что я не смог устоять перед соблазном хотя бы попытаться. Каково же было мое удивление, когда Бинни в ответ лишь отвёл меня умыться, а затем укутал в одеяло и всю ночь лежал со мной в обнимку, говоря что тоже ненавидит такую погоду. А наутро, когда я протрезвел и мне стало стыдно и неловко, он тоже признался, что влюбился в меня в начале семестра, и заказал завтрак, рассказывая о том, как он не умеет готовить, поэтому, к его сожалению, он не сможет делать мне завтраки сам, хотя хотел бы. Влажные, мягкие, солоноватые губы Хёнджина на моих вернули меня из воспоминаний. Я чувствовал, как, целуя каждого из них, я передаю им все то тепло и благодарность, которые хранились внутри меня. Всю ночь я чувствовал поцелуи то одного, то другого, и сильные руки крепко обнимали меня. Каждому из них я пытался показать как по особенному я люблю его. Какое особенное место они занимал в моей жизни, и как я не хочу, чтобы они хоть краешком ума думали, что моя смерть из-за кого-то из них. Кристофер Бан был не просто главой нашей университетской компании и сонбэ. Он был мне старшим братом. Когда я поступил в Сеульский университет, он, как участник студсовета, отвечающий за адаптацию зарубежных, и, в частности, австралийских, первокурсников, взял меня под крыло. Благодаря Крису я чувствовал себя не так одиноко, и смог достаточно легко влиться в студенческую жизнь. Я всегда чувствовал его особое отношение ко мне. Может потому, что он тоже рано оказался в чужой стране, вдали от дома и родных, он так стремился помогать таким же, как он, ребятам. С ним всегда было легко, он продолжал участвовать в жизни университета, даже окончив его, на добровольной основе все также помогал англоговорящим студентам адаптироваться. Первый месяц мое сердце металось между Крисом и Чанбином, но я сохранил влюбленность в первого и позволил ей превратиться в братскую любовь. Которая, как оказалось сейчас, с его стороны совсем не была таковой. Но он никогда ничем не выдавал это, и, после того, как узнал о моих отношениях с Со, его тёплое и поддерживающее отношение ко мне ни на мгновение не превращалось во что-то иное. Как и его отношение к Чанбину — он никогда не позволял себе быть несправедливым или действовать по эмоциям. Он выходил из себя только когда кого-то из его подопечных обижали и унижали, и то дело никогда не доходило до драк, хватать лишь его взгляда и пары коротких фраз. Со Чанбин, Бан Кристофер, Хван Хёнджин — именно этим троим я разбил сердце больше всего из моего окружения. И с каждым прикосновением, с каждым поцелуем я старался вернуть ту любовь и внимание, которое они мне подарили. Те мелочи, которые казались мне незначительными, которые они делали, когда видели что мне плохо, — сейчас я пытался показать, что это имеет большое значение. Сильны руки, обнимающие меня, и мои, пытающиеся дать внимание каждому, мягкие и тёплые губы на моих — влажные от слез Хёнджина, очень нежные Чанбина, и горячие и сухие Банчана, — все слилось в один долгий таймлапс, поставленный на повтор. Под утро, когда начал заниматься рассвет, я обнаружил себя среди спящих парней, отчаянно прижимающихся друг к другу. Мне осталось от силы несколько минут. Когда первый лучик коснётся того места, где меня не стало, я окончательно уйду. Я аккуратно встал, выпутываясь из рук любимых. «Надо прикрыть их одеялом, а то они замерзнут», — подумал я и тут же начал поправлять спящих, чтобы им было удобнее. Рука Чана неестественно изогнулась, оказавшись в излишне крепкой хватке Чанбина. Я аккуратно высвободил ее, поправил подушку и постарался придать телу Криса более удобное положение. То же самое я сделал с Бинни и Хёнджином, только они так отчаянно обнимали друг друга, что я не смог поднять руку и разнять их. Им предстояло ещё долго быть утешением друг для друга. Я подошёл к каждому и запечатлел на их губах последний поцелуй. Одеяло было тяжелым и не самым большим, но я постарался и укрыл всех троих. Осталась минута. Я подошёл к окну и поправил шторы. Подвинул нашу фотографию с Чанбином с угла стола, чтобы она не упала и не разбилась. Говорят, плохая примета. Сорок пять. Я услышал сонное мычание сзади и обернулся. На меня сонными глазами смотрел Чани-хён. Сорок. — Мне пора. Я улыбнулся. Было грустно, но когда я растворюсь во вселенной, я смогу окутать сердце каждого из них невидимой сетью любви, которая даст им возможность излечить раны. Тридцать пять. Банчан резко встал с кровати и почти подлетел ко мне, сжимая в объятиях. Я прижался к нему в ответ. Тридцать. Двадцать пять. Чан отстранился и наклонился к моим губам. — Я люблю тебя и всегда буду любить, — сказал он перед поцелуем. Пятнадцать. Тёплая слеза скатилась к уголкам наших губ. Десять. Чан отстранился и на его месте оказался сонный Чанбин. Его губы теперь тоже были мокрыми от слез. Пять. Он не хотел меня отпускать. Я сам отстранился и быстро припал к губам подошедшего Хёнджина. «Простите меня, я отдам вам все остатки себя, чтобы вы могли жить без мучительной вины», — стучало в моей голове. Три. Конечности начало покалывать и я понял, что не чувствую их. Вокруг в воздух взмывали золотые пушинки. Два. Я открыл глаза. Отстранился от губ Хвана, чтобы в последний раз увидеть лица моих любимых. Один. — Спасибо. Голова стала легкой. Мыслей больше не было. Когда я умер в первый раз, было страшно и больно. Сейчас было светло. Я знал, что эта ночь поможет им. Ноль.