горечь

достоевский находит что-то неземное и что-то невероятно умиротворённое в глазах осаму. в прямой осанке, в ледяных руках, в тонких пальцах и шёлковых-шоколадных волосах. ветер колышет пряди, колышет внутри воспоминания и заставляет слегка дрожать. в порывах ветра слышен его смех. слышен чистый, до боли искренний, последний. в невесомости над тихой йокогамой слышится повсеместная горечь, потеря и безмолвная, негласная, глухая утрата. достоевский в голове вновь и вновь выстраивает его силуэт. тонкий, донельзя хрупкий, словно хрусталь, словно мимолётность чувств, словно снег, сразу испаряющийся от прикосновений. лёд под ногами и бесшумность белых хлопьев, оседающих сверху на пальто, пар и дым вперемешку в тёмный туманный воздух, безлюдность и тишина, упокой и тягость, — каждый шаг в эту пустоту заставляет о нём вспоминать. с каждого угла невыносимо тлеет печалью, каждый лепесток редких цветов, вероятно, здесь в миг своего появления гниёт, начинает разлагаться, источает запах той же горечи и смерти, что и у фёдора в душе. он обещался и клялся — самому себе ли, осаму ли, — что будет изредка о нём вспоминать. что будет неспешно идти вдоль мраморных плит, что будет в холодных своих руках держать неизменный букет алых, кровавых цветов. что он однажды сядет рядом, будто ничего с тех пор не изменилось, будто и осаму сидит снова непозволительно близко, будто хватает за руку и куда-то тянет, чтобы найти укромный угол и украдкой целовать. будто ничего никогда не менялось, будто он всегда таким был. достоевский сжимает блёклые стебельки в руках, сжимается и сердце. больно, если сравнивать с человеческими эмоциями. отчуждённо, тоскливо и горестно. он вспоминает его каждый день.