`singularity`°

Джисон говорит, что Чан влюблён. Это не так. Просто у Бана стены дома дышат Чанбином, постель согревается только под его телом, просто цветы без него вянут, просто жизнь Чана Чанбином пропитана, и без этого клея он развалится, размокнет, как бисквит, рассыпется комьями земли, из которой древо с корнями вырвут. И комната, что лишь днём, условно, для вида пополам поделена, пропахла насквозь объятиями, потом и сигаретами, потому что у Чана слишком много стресса, что нужно снять, а у Чанбина слишком хорошие лёгкие, очередной кризис и пальцы дрожат. Потому что всё подкосило. Потому что друг за друга цепляются, опору найдя крепче внутренней. — А ты знал, что космонавт, попавший за горизонт событий какой-нибудь дохуя огромной чёрной дыры, может не дожить до момента, как его тело начнёт бесоёбить? — Теперь по-человечески, — не сильно-то заинтересованно просит блондин, ожидая ответа менеджера в чате, пока до него не доходит, что тот спит. Как и все нормальные люди в 4 утра. Но не они. Чанбин, например, что-то затирает ему про чёрные дыры вместо того, чтобы наконец залезть ему в шорты. — В горизонте событий тебя начинает хуярить, тело растягивается по направлению к чёрной дыре. Но от её размеров напрямую зависит, как течёт время. И если ты попадешь к какой-нибудь просто неебически огромной, то успеешь даже умереть к моменту, когда заметишь, как деформируешься. А ты сам переживёшь меня, Чонина, ещё несколько сотен или тысяч поколений. Можешь даже всю Землю, — Чанбин, кажется, читает путаные безрадостные мысли даже на другом языке, раз, не потеряв, однако, интерес к астрофизике, поглаживает его живот, укладываясь удобнее на плечо. — А если две чёрные дыры столкнутся? — Всему конец. Слишком большой выброс энергии. Даже бессонница одна на двоих. Болезненная, коротаемая бесконечными разговорами, из раза в раз кончающаяся сексом, потому что от утомления оба падают в горькую пучину грёз, чтобы проснуться утром разбитыми, с синяками на каждом сантиметре скрытой кожи, с нескрываемым презрением во взгляде. Знают: оба презирают от грубой зависимости. Чан почти уверен, что они — те самые безымянные звёзды из ночного бреда Со. Лишь самые яркие, самые горячие тела взрываются так необратимо ярко, что всю свою энергию, весь потенциал, всю палящую надежду проглатывают в непроглядной тьме, утопают, скованные оболочкой собственной плоти. И Чанбин такая же молочная звезда, такая же жадная и отчаянная, невыносимо холодная, потому что всё тепло поглощает, а сам мёрзнет и ненасытно тянется ещё. До остальных ещё доходит его свет, остаточный эффект воздействует на глаз, на слух, застилает зрячее сердце пеленой; Чан не слепой лишь потому, что Со позволяет. Лишь потому, что его Чанбин сожрать не может, хотя пытается изо всех сил, — Кристофер в этом убеждается, пытаясь оттолкнуть от себя с болезненным вскриком. Синяки от зубов придётся замазать перед трансляцией. Словно две чёрные дыры, будто бы пустые, но лишь уставшие, прогнившие души, они друг к другу липнут, не зная, кто сильнее, потому что ни один не уступит. Чанбин может сопротивляться всему, кроме чувств, что в обожжённой груди вызывает Крис. Со всем справляется, всё запрещает, всё может, а от одного столкновения с спокойным тоном и раздражёнными, скачущими в размерах от восторга зрачками тает, зная, что стал причиной. Ради этого секундного превосходства он на всё пойдёт, набираясь мгновенно сил на ближайшие недели, хотя каждый раз требует дозу всё больше. Он умрёт, если Чан перестанет смотреть на него так. — Восхваляй меня, — глубже, громче, приторнее, ещё ребристее от выталкиваемого каждым толчком изо рта воздуха. Чанбин не останавливается ни на секунду: машет бёдрами навстречу, на этот раз позволяя себя взять. Из романтичного — поцелуи на его шее да заботливое поглаживание дёргающегося члена. Всё остальное выходит жёстче, чем он ожидал, потому что Чан сегодня целый день в ногах у организаторов ползал, знатно вымотав нервы себе, а выкобенивающиеся младшие не помогли совсем. Вот именно так Со и оказался в постели лидера, только выйдя из душа, хотя готов не был. — Подчиняйся мне, — Чан не улыбается, касаясь кончиком носа горячей щёки, пока рэпер весь не вздрагивает в его руках, с немым стоном выгибается, прикрывая пустой взгляд. Из открытого рта патокой льётся низкий стон тише слышимого, но блондин разбирает. — Ты такой красивый. Ты ведь знаешь, сколько для меня значишь? А Со болванчиком в ответ мотает головой, растягивая губы в ухмылке неосознанной. — Ни черта ты не знаешь. Я не проживу без тебя, понял? Каждый день хочу тебя, обожаю до безумия просто. Я не понимаю, как остальные держатся, по своей бы воле я тебя до смерти затрахал. Или зацеловал, — и в подтверждение сопровождает губами устный маршрут, что строит на ходу под свистящие вздохи, ходя по самому горизонту. — Я никогда не встречал и не встречу никого похожего на тебя. Ты меня не бросишь, — не вопрос. — Не брошу, хён, только не останавливайся, — и этим отношения их ставит по полочкам, извиваясь под малоритмичными толчками, но прижимая ближе. Его взмокшее тело, почти видимый пар, стоны тихие, сдавленные, в полутьме один блеск пота да ровных зубов очертания, — Чан сходит с ума. Чанбин с ним, под ним, бьётся в сладкой агонии, говоря то, чего бы никогда не сказал: — Пожалуйста, милый, я так скучал по твоему члену. Я всё сделаю, только дай мне кончить. Чуть глубже, вот здесь… И зубы впиваются в руку с животным мычанием, пока сильная судорога сводит всё тело младшего. Несколько секунд, чтобы очнуться. — Ну ты и шлюха, — с тяжёлой, невесёлой насмешкой отмечает Чан. Чанбин язвит в ответ, не выпуская из себя, сжимая в сильных объятиях. — За собой бы следил, — и Чан понимает, что это справедливо, что он под младшим так же возится, царапается и хнычет. Чанбин знает, что он дорогой приз. Чан знает, что он властный ревнивец. Притяжение сильнее, чем внутри горизонта событий, а разбиться друг об друга сил не хватает, и горят они вместе, пока могут, пожирают дневной свет и прячут пустоту связанных душ. — Как насчёт разрушения пары галактик?