Чёрная пустыня, белый сад

Коннор лежал в постели без сна. Мирную тишину разбавляли свист сквозняка в рассохшейся раме, потрескивание углей в камине и тоненькое дребезжание стёкол под ударами ветра. Но всё это было не то. Он ждал. Прошло немало времени, прежде чем за дверью послышались шаги. Осторожные, негромкие — тот, кто ступал по каменным плитам, явно разулся, чтобы не шуметь. Да только вот слух фейри не обмануть простыми уловками. Коннор прикрыл глаза, притворяясь спящим. Тихонько застонали дверные петли. Вошедший переместился вглубь комнаты, ближе к окну. Шорох ткани, скрип кожи и позвякивание тяжёлой пряжки ремня — о, Коннор знал, кто вернулся. Он приоткрыл глаза. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы видеть из-под ресниц, как Гэвин стягивает с себя рубаху, стоя лицом к стене. Коннор перестал дышать, любуясь двумя симметричными впадинками над самым поясом штанов, тем, как желтоватые отсветы от камина выхватили из темноты сперва спину, расчерченную шрамами, затем широкие плечи и рельеф сильных рук, а после, когда тонкая ткань полетела на кресло — бритый затылок и высоко подвязанные волосы. Сердце неровно трепыхнулось в груди — будь Гэвин тоже фейри, услышал бы, понял! Но Гэвин был всего лишь человеком. Не слышал, не видел, не чувствовал. Он расправился со шнуровкой на штанах. Смотреть, как оголяются бёдра и икры, покрытые мягким даже на вид пухом, было тяжело. Коннор всё равно смотрел и не мог перестать, даже когда вслед за штанами Гэвин снял и бельё. Круглые крепкие ягодицы хотелось потрогать, может быть, даже куснуть, да посильнее! Коннор зажмурился. Он знал, что сейчас муж повернётся к кровати лицом, и видеть его грудь, плоский живот с курчавой дорожкой, берущей начало у аккуратного пупка и сбегающей к крупному члену в обрамлении тёмных кудрей, будет просто невыносимо. Оставалось порадоваться, что человеческое ухо не слышало, как частит сердце Коннора, как толкается в рёбра и болезненно замирает, стоит кровати скрипнуть под тяжестью чужого тела. Он терпеливо ждал. Ждал, пока Гэвин ёрзал под одеялом, устраиваясь поудобнее; ждал, пока дыхание его становилось всё более медленным и глубоким; ждал, пока он не уснул крепким сном. И только после этого Коннор рискнул осторожно придвинуться ближе. Гэвин всегда засыпал на боку, повернувшись к нему спиной. Приходил затемно, когда замок уже засыпал, и покидал спальню, едва забрезжит рассвет. Пропадал в полях и лесах целыми днями в компании нескольких егерей, часто возвращался с дичью, иногда с рыбой, а как-то раз привёз в замок едва живого лисёнка за пазухой — маленького, пушистого и напуганного. Это был тот редкий случай, когда их с мужем встреча не закончилась раздражённой пикировкой. Коннор поинтересовался, конечно, как так вышло, а Гэвин ограничился кратким: — Ему повезло. Остальному выводку и матери — нет. Сунул пушистый комок Коннору в руки, развернулся и ушёл. Коннор убедился, что от его движения Гэвин не проснулся, и придвинулся ещё чуть ближе. Так, что уже можно было поднести руку к плечу, не скрытому одеялом, и ощутить идущее от него ровное тепло. А ещё вдохнуть полной грудью запах ветра, осеннего леса, отзвука конского пота. Дыхание сбилось, кровь стремительным потоком устремилась к паху. Хотелось провести рукой по расчерченной шрамами коже, лизнуть её, чтобы ощутить не только запах, но и солоноватый вкус, упругую нежность и жар живого тела… Разум затмило желание близости. Коннор сжал зубы и осторожно отодвинулся — не хватало ещё разбудить Гэвина неосторожным, слишком резким движением. Руки сами собой нырнули под длинную рубаху, в которой Коннор упорно продолжал спать, несмотря на вызывающую манеру мужа забираться в постель нагишом. Пальцы обхватили твёрдую плоть, и от первого движения вверх-вниз с губ Коннора едва не сорвался стон. Ему много не надо было: посмотреть на затылок и шею с круглым позвонком, на левое плечо с росчерком скверно зажившего бугристого шрама, втянуть в себя воздух, заполняя лёгкие запахом Гэвина до отказа, по полной… Так, как он хотел бы, чтобы его заполнил сам Гэвин. Одна лишь мысль, что тот мог бы сейчас проснуться, мог бы повернуться к Коннору и дать ему то, чего он так отчаянно жаждал уже год, заставила толкнуться в кулак резче и быстрее. Раз, другой, третий, и тело прострелило острым, пряным удовольствием, а на пальцы плеснуло тёплым. Коннор отдышался, вытер руку о рубаху и повернулся к Гэвину спиной. Утром Коннор проснулся в остывшей постели. Возле камина хлопотала Кэра — выгребала золу, укладывала в каменный зев яблоневые поленья, разжигала огонь. На столике рядом с кроватью дымилась чашка травяного чая, а Гэвина, разумеется, в спальне уже не было. Череда утренних ритуалов шла сама собой. Коннор умылся, послушно позволил камердинеру одеть себя и привести волосы в порядок. Мысли его витали далеко. Стремились куда-то в выцветшие поля под серым низким небом, в лес, полный шёпота пёстрой листвы. Туда, где Гэвин спасался от ненавистного супруга. Сердце глухо заныло. Коннор долго и помногу думал, почему же всё так получилось. Раз за разом прокручивал в голове их первую встречу в яблоневом саду и всё, что за этим последовало, и никак не мог понять: зачем Гэвин вообще затеял свадьбу, раз не любил и не хотел Коннора? Вопросов было много, ответов — мало, и ни один из них не мог вынуть острый шип, застрявший в самой глубине сердца.

***

В воздухе плыл густой аромат цветущих яблонь. Трава покрылась маленькими нежными лепестками, как первым снегом, и все новые и новые кружили в воздухе, подхваченные тёплым ветром с раскидистых ветвей. Коннор шёл вдоль ровных рядов деревьев, в тени сомкнутых над головой крон и играл на свирели. Лёгкая весенняя песенка, ничего особенного; душа его пела, и сердце, и всё естество радовалось солнцу, свету, и нежной траве, и скорому лету. Там, где босые ступни касались земли, распускались цветы. На звук ненавязчивой мелодии слетались птицы и то, что ещё не цвело, набухало бутонами, бросало тонкие побеги, устремлялось настречу музыке. Коннор двинулся дальше. К аромату яблоневого цвета с каждым шагом все сильнее примешивался горький запах пепла. Мелодия изменилась, стала грустнее и тише, а постепенно и вовсе умолкла, когда Коннор дошёл до края чёрного плато. Совсем недавно яблоневый сад простирался и дальше, но теперь впереди деревьев не было. Лишь обугленные, кое-где ещё тлеющие пни, выжженная земля и слой седого пепла, который ветер разгонял по округе, обесцвечивая листву и траву. Коннор спрятал свирель в карман, склонился к земле. Всё ещё тёплая, хотя после налёта прошло два дня. Он закрыл глаза и прислушался. Попытался почувствовать хотя бы что-то живое, но всё молчало. Тут нечему было расти и цвести, и, даже положив все силы, Коннор не смог бы этого изменить. Для некоторых вещей нужно время… Тяжёлую поступь лошади он услышал намного раньше, чем всадник показался из-за почерневших скелетов деревьев. Коннор поднялся на ноги, отряхивая испачканные пеплом ладони. Скрываться не стал: будь, что будет. Он пригляделся к конному и удивлённо фыркнул: человек! Бородатый, не особо опрятный. Бритые, но успевшие порядком отрасти волосы на висках и высокий хвост на макушке открывали уши — без малейшего намёка на острый край. Точно человек, даже не полукровка. Тяжело гружёная лошадь устало переступала ногами, и копыта, опускаясь на землю, взбивали пепел в серый мглистый туман. Коннор подметил и длинный меч в ножнах, притороченных к седлу, и объёмные перекидные сумки, и измождённый вид путника — явно не одну неделю в пути. Но, как бы человек не устал, увидав Коннора, поторопил коня и выпрямился в седле. Коннор подождал, пока всадник с ним поравняется. Чужака он не боялся. В конце концов, всегда можно накинуть морок ему на глаза, и лови его, как ветер в поле. Вот дракона такими штучками не обманешь — змеиные глаза любую магию видели насквозь, а толстая шкура отражала любые заклятья. Жаль, среди фейри нет тех, кто приемлет грубую силу. Не для того создан их народ. Будить сонную землю от зимнего сна, плести затейливые мелодии и накидывать лёгкие обманные чары умели почти все, а вот крушить кости и плоть, орошая землю кровью, не желал никто. Человек остановил лошадь в десяти шагах и спешился. Коннор поднял руку, надеясь, что незнакомец понимает общий: — Привет, путник. С чем пожаловал в Авалон? С мечом или добром? — Я так понимаю, — человек повел рукой, указывая на сожжённый сад, — от дракона вы ещё не избавились. Коннор помолчал немного. — Ты прав. — А про награду тоже правда? — Да, да. Любые сокровища Авалона на выбор, сколько сможешь в руках унести, — раздражённо отозвался Коннор. Человек сделал три шага вперёд и внимательно вгляделся в Коннорово лицо. «Грубиян и задира, не из благородных. Ни манер, ни элементарного уважения, зато спеси через край да авантюризма с горкой — сожрёт его дракон, как пить дать. Ну и ладно!» — мысль полыхнула и померкла, оставив глухое раздражение. — Как тебя зовут? — вдруг спросил человек, и Коннор едва не задохнулся от возмущения. — Я — Гэвин Рид. Какой идиот! Назвать имя первому встречному фейри! Коннор покачал головой и махнул в нужную сторону: — Дворец там. Езжай прямо, а как упрёшься в белую дорогу, ступай по ней. Тут полдня пути, не заплутаешь.

***

Приезд Рида ко двору наделал много шума. Нечасто сюда заявлялись люди, и уж точно никто из них не изъявлял желания потягаться с драконом, от которого сами фейри бежали в ужасе. Маркус, видно, тоже заинтересовался пришельцем, поэтому принял его на следующий же день. Коннор стоял слева от трона на своём привычном месте. Королеве нездоровилось: со дня на день она готовилась разрешиться от бремени, поэтому её место рядом с Маркусом пустовало. Все остальные были в сборе. Маркус едва заметно кивнул, и глашатай объявил: — Единый властитель воздуха, вод и земель Авалона Маркус Эркей, первый своего имени, призывает сэра Гэвина, рода Рид! Высокие двери мягко распахнулись. Фигурка человека показалась особенно ничтожной на фоне портала, устремлённых вверх колонн из горного хрусталя и стрельчатых окон, что прорезали стены от пола почти до самых сводов. В этот раз Рид выглядел приличнее. Ему предложили новую одежду, но, насколько Коннору было известно, Рид её отверг. В чертог короля он явился в тех же лохмотьях, в которых приехал, правда, выглядел чище и аккуратнее. Человек побрил виски и затылок, а вот бороду оставил. На фоне гладких лиц фейри она выглядела вызовом: смотрите, я — не один из вас, я — человек. Коннор скривил губы. Какой грубиян! — Приветствую тебя, сэр Гэвин, рода Рид, — мягкий голос Маркуса прокатился по чертогу. — Приветствую вас, король Маркус. Никакой я не сэр и рода у меня нет. Маркус шевельнулся на троне. Коннор бросил на него взгляд — король выглядел озадаченным. — Мне сообщили, что ты желаешь сразиться с чудовищем, терзающим наши владения. — Дракон-то? Да, я за этим и приехал. Знаете, где его логово? Мне нужна карта с отметками точек, где его видели. А ещё — жратвы в дорогу и свежую лошадь, моя кобылка совсем выбилась из сил. Рид замолчал. Повисла неловкая тишина. Коннор переступил с ноги на ногу и неслышно вздохнул. — Вижу, ты человек дела. Это хорошо. Тебе дадут всё необходимое. — Что там насчёт награды? — Рид едва ли не перебил Маркуса. Коннор с трудом удержался от порыва сжать переносицу пальцами. — Награда, как мы и обещали, будет щедрой. Любые сокровища Авалона, которые сможете унести, будут твои. — Вот об этом хотелось бы поподробнее. Меня, король Маркус, интересует сокровище несколько иного плана. По каналу мыслесвязи пронёсся возмущённый шёпот. Что этот чужак себе позволяет! Торгуется с королём! Какая дикая, неслыханная дерзость! Но Маркус поднял руку, и пересуды стихли. — Говори, — властно велел он. Рид внезапно уставился прямо на Коннора шальными глазами и широко оскалился. — Хочу его, — и пальцем ткнул, чтобы сомнений не осталось. Зал словно покачнулся под ногами Коннора. Он моргнул, не совсем понимая, что происходит, а потом кровь прилила к лицу, и сердце заполошно забилось в груди. Да как он посмел?! Маркус покачал головой: — У нас свободная страна, Гэвин Рид. Никто не волен отдавать тебе в рабы благородного господина. И, пока я жив и живы мои потомки, не будет такого на этой земле. Выбери другую награду. — При чём тут рабство? Отдай мне его в мужья, благородный король. А золото, серебро и стекляшки мне не нужны. — Это только ему решать. Маркус повернул голову и встретил взгляд Коннора. «Скорее всего, он умрёт», — мысленно произнёс король. «А если нет? А если он вернётся с победой?» — Коннор послал вместе с вопросом волну холодной ярости. «Неужели это не оправданная цена за страдания многих?» Коннор отвёл взгляд, разрывая связь. Перед мысленным взором встал изувеченный сад, чёрные скелеты обожжённых стволов… К горлу подступила горечь. Сердце судорожно сжалось. — Хорошо, — произнёс Коннор уже вслух. — Если убьёшь дракона и привезёшь мне его голову, мы поженимся. Даю тебе слово. — Как тебя зовут? — спросил Рид. На этот раз отказаться от ответа не получилось. — Коннор рода Эркей, восьмой своего имени. — Коннор, — повторил человек и довольно ухмыльнулся. — Я запомню. Рид уехал. Коннор его не ждал. Летели дни, дни складывались в недели. Поначалу душу снедала тревога — вот-вот вернётся человек, грязный, измазанный в крови, с нахальной улыбкой, и бросит голову огнедышащей твари Коннору под ноги. Время шло, но человек не возвращался, и Коннор ждать перестал. Успокоился. Зря, конечно. Он вернулся в конце первого месяца лета. Коннор узнал сразу — канал мыслесвязи буквально взорвался сразу сотней голосов. Маркус распорядился не задерживать Рида и явился в тронный зал немедля. Норт сопровождала его: королеве не терпелось посмотреть на таинственного чужеземца, на человека, которому удалось то, что оказалось не по силам ни одному фейри. И снова створки высоких дверей распахнулись, впуская Рида в тронный зал. Весь двор поражённо замер, не веря глазам: в человеке, что вёл под уздцы серую лошадь, едва можно было узнать того самого Рида. Бледный, исхудавший, грязный и оборванный, он едва передвигал ноги по скользкому полированному мрамору. Над седлом возвышалось нечто, примотанное к сбруе веревками и укутанное плащом. Серые бока коня потемнели от засохшей тёмно-зелёной крови. Отвратительный запах заставил Коннора поморщиться: немытое тело, кровь — человеческая и… нечеловеческая, и крепкий дух конского пота. Копыта гулко выстукивали неспешный ритм по гладкому полу. Рид остановился, не дойдя несколько шагов до подножия трона, покачнулся — пришлось схватиться за спутанную гриву коня, — а потом выхватил нож и перерезал верёвки. На пол упала и тяжело перекатилась отвратительная голова. Рогатая, шипастая, с открытым ртом, полным острых зубов, и мутными змеиными глазами. Дракон был мёртв давно, с неделю, не меньше, и запах тлена едва не сподвиг Коннора проститься с обедом. — Коннор, — прохрипел Рид и рухнул на пол рядом с башкой чудовища беспомощной грудой грязного тряпья. Тогда-то и стало видно, что спина человека замотана кое-как наложенными повязками, густо напитанными кровью. Маркус нарушил гробовую тишину и произнёс: — Свадьбу отложим до осени. Если он выживет. И кто-нибудь, позовите уже лекаря!

***

Свадьбу затеяли с поистине королевским размахом. Во-первых, потому, что Коннор и сам был Эркеем, пусть и дальним, но родственником короля. А, во-вторых, Гэвин Рид всё-таки убил дракона, и, хотя не был ни рыцарем, ни членом благородного семейства, заслужил благодарность народа фейри. Маркус пожаловал ему и титул, и герб, но только одного этого было маловато, чтобы войти в высшее общество. Другое дело — удачный брак! Он выгодно упрочил Ридовы позиции, и вместе с Коннором их бы приняли в замке любого рода, если бы Рид пожелал нанести визит. Он, правда, не желал, но Коннор узнал это гораздо позже. Разумеется, мероприятие было протокольное. Когда стало ясно, что Рид всё-таки намерен выжить, готовиться стали сразу и едва успели. Привести в порядок гостевые покои, разослать приглашения, скоординировать церемонию, пошить платья — суета навалилась такой плотной круговертью, что Коннор едва выкроил время, чтобы навестить Рида в лазарете. Тот спал, когда Коннор тихо вошёл, ступая совсем не слышно. Выглядел Рид лучше: на лицо вернулся румянец, худоба перестала казаться болезненной. Спал он уже на боку, а не на животе, и лекарь, докладывавший о его состоянии, уверял, что раны заживают удивительно хорошо. Коннор склонился над Ридом и вгляделся в его лицо, заросшее щетиной. Странный человек! Зачем он приехал сюда, в чужую страну? Зачем рисковал жизнью? Почему отказался от сокровищ? И, наконец, зачем ему Коннор? Словно подслушав его мысли, Рид шевельнулся и едва не завалился на спину. Коннор вовремя удержал его за плечо. Рид выдохнул, улыбнулся и пробормотал: «Коннор», и тот отшатнулся, услышав своё имя. И, не дожидаясь, пока человек окончательно проснётся, вышел из лазарета прочь. Всё пошло своим чередом. Рид шёл на поправку, с каждым днём набираясь сил. Коннор пару раз видел его в библиотеке и сильно удивился. Ещё больше удивился, когда узнал, какие книги тот забрал к себе в покои: в основном, конечно, это были саги, но интерес к парочке фолиантов с летописями фейри, которые даже сам Коннор находил невыносимо скучными, оказался неожиданным. Книг на общем в библиотеке хватало, но не так, чтобы с избытком, и Коннор распорядился собрать их вместе в отдельный стеллаж. С тех пор он неоднократно бывал в библиотеке — сверялся с древами предков, чтобы не напутать имена в приглашениях, подписанных им лично, — и каждый раз подмечал, что часть книг на полках недоставало. Рид удивил его повторно, попросив себе учителя языка фейри и дворцового этикета. Ни в том, ни в другом ему, конечно, не отказали, но Коннор невольно отдал должное: Рид явно вознамерился не просто выбить себе место среди местной знати. Он хотел стать здесь своим.

***

Дел с каждым днём становилось больше. Прибыла делегация сильфид, притом в полтора раза больше, чем ожидалось; дриады обещали явиться, но на них никогда не приходилось рассчитывать, то ли явятся, то ли нет; гномы опаздывали; матриарх арахнид выслала вежливое извинение — период яйцеклада, никак не сможет приехать, — а вместе с письмом и трёх светлейших сестёр с наказом помочь в декорировании зала. И те помогли! За три дня оплели стены и хрустальные колонны сверкающей серебристой паутиной. Под самым сводом протянулись ажурные сети с вплетёнными в них крупными алмазами, а сильфиды нагнали над ними мрак, так, что стало похоже, будто на ночное небо с яркими звёздами накинули тончайший кружевной покров. Пир готовили заранее, и всё равно в последние дни кухня работала и днём, и ночью. Тянулись ко дворцу тяжёлые обозы, груженные снедью для угощения многочисленных гостей. И вот, наконец, этот день настал. Коннор в последний раз глянул в зеркало и поправил высокий воротник расшитого серебром дублета. Серый бархат и голубой шёлк, цвета его дома… Интересно, какие цвета выбрал Рид? Кажется, гербом ему назначили дракона, что неудивительно, а про остальное Коннор и думать забыл, слишком много было хлопот. Сердце гулко стучало в груди. Коннор замер перед закрытыми дверями и вдруг понял, что всё это означает. Пока он был занят организацией церемонии, казалось, что это просто ещё одна из задач, которую всенепременно нужно выполнить; и, наблюдая за тем, как список дел уменьшается, Коннор даже испытывал чувство удовлетворения, совсем не думая о том, что вся эта ситуация касается его в частности, а не королевского двора в целом. И только теперь, когда все задачи были выполнены и до начала церемонии оставалась пара минут, он осознал: это и правда происходит. Сейчас он войдёт в зал, произнесёт клятвы, и всё будет решено. Вокруг засуетились слуги. Началось… Двери открылись перед ним, и Коннор шагнул в просторный зал. Узнать знакомый чертог было трудно: прибывшие в последнюю минуту дриады дополнили серебристое кружево арахнид извилистыми лианами, на которых распустились крупные белые бутоны. В воздухе плыл их сладкий аромат. Коннор вздохнул и принял нейтрально-доброжелательный вид. Пошёл по проходу мимо рядов изящных кресел, и шагам его вторила музыка — нежная и радостная. Флейты, лютни и свирели обещали любовь и счастье, и Коннор почти был готов им поверить, так убедительно мелодия увещевала, гладила душу, нежила встревоженное сердце. Тогда он решился, наконец, и глянул прямо вперёд. Туда, где перед тронами Маркуса и Норт его дожидался Рид. Коннор едва не сбился с шага! Рид ли это? Разве таким он помнил его? Перед ним стоял статный мужчина — человек, да, но не лишенный грубоватой, суровой северной красоты. Тёмно-зелёный дублет со скромной вышивкой у ворота и на рукавах удачно подчёркивал оттенок глаз, и глаза эти смотрели не нагло, а будто бы удивлённо или даже испуганно. Гладко выбритое лицо казалось совсем незнакомым, и это было странно. Коннор с сожалением подумал, что следовало бы чаще навещать Рида, пока тот залечивал раны — тогда бы он точно не испытывал сейчас такую растерянность. Тёмные волосы отливали золотом на свету, а шрам на носу почему-то совсем не портил общее впечатление. Коннор с трудом смог отвести взгляд от Рида, чтобы склониться перед королевской четой в учтивом поклоне. Маркус сошёл к ним. Взял их руки в свои. Музыка незаметно стихла, воцарилась полная тишина. В этой тишине тихий голос Маркуса был слышен очень хорошо даже в самом конце зала, вне всяких сомнений. — Принимаешь ли ты, Коннор рода Эркей, восьмой своего имени, сэра Гэвина, — он запнулся на секунду, — Рида, рыцаря Авалона, победителя дракона, как супруга, клянёшься ли делить с ним и беды, и радости? — Клянусь. Его плоть — моя плоть, его дух — мой дух. — А ты, сэр Гэвин Рид, принимаешь ли Коннора Эркея как супруга, клянёшься ли делить с ним и беды, и радости? — Клянусь, — голос Рида оказался хрипловатым и низким. И говорил на языке фейри! Сердце Коннора трепыхнулось, сбилось с ритма. — Твоя плоть — моя плоть. Твой дух — мой дух. — Живите в согласии и мире, — Маркус соединил их руки и отошёл на шаг назад. — Вы — одно, и одним целым будете, отныне и впредь. Коннора окатила волна дрожи. Он повернулся к Риду — нет, к мужу, — и встретил его взгляд. Тот потянулся вперёд, мягко обхватил Коннора за плечи, и стало ясно, что поцелуй неизбежен, как смерть. Коннор окаменел в ласковой хватке рук. Чужие губы коснулись его собственных, аккуратно и целомудренно, лишь язык легко пробежал по самой кромке, и всё. Коннор хотел ответить на поцелуй, но не успел. Рид уже отстранился. Маркус и Норт поздравили их первыми, а после снова заняли троны. И вот тут началась долгая и мучительная часть церемонии: к Коннору и Риду потянулась длинная очередь поздравителей с дарами. Нужно было стоять, улыбаться, внимательно выслушивая велеречивые пожелания сильфид и долгие пространные иносказания арахнид, внимательно разглядывать дары, кивать и снова растягивать губы в улыбке. Вместо этого отчаянно хотелось повернуться к мужу и наглядеться на него вдоволь, да только нельзя было. Пришлось дождаться, пока их не проводят в другой зал, где тянулись ряды накрытых белыми скатертями столов. Чего тут только не было! Искристое вино с пузырьками, нежно любимое фейри, птица, рыба и даже зажаренный целиком бык — специально для гномов. Пряные травы, овощи и фрукты, холодные и горячие супы, жаркое… Гости принялись за угощение с завидным энтузиазмом, а Коннор смог наконец-то перестать улыбаться и кивать всем вокруг и повернулся к мужу. Тот воевал с мясом на косточке, неловко пытаясь отпилить кусок. Приборы держал неуверенно, но правильно. Коннор замер, рассматривая длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями, и подумал о том, что через несколько часов они будут гладить его обнажённую кожу, а может… Может обхватят его возбуждённый член и сожмут крепко и уверенно, как рукоять меча! Мысль плеснула на щёки жаром. Коннор сглотнул и поспешно отвёл взгляд. Второй раз на Гэвина он посмотрел спустя две смены блюд. Тот уже наелся и откинулся на спинку стула, потягивая вино. Коннор замер, наблюдая, как человек поднёс ко рту прохладный металлический кубок, кадык его двинулся вверх и вниз, а потом губы разомкнулись и между ними мелькнул розовый язык, собирая капли вина. Коннор отчаянно возжелал побывать на месте этого кубка. Пусть Гэвин прижался бы к его губам своими, пусть бы так же смаковал его вкус, растягивая удовольствие! При каждом движении под зелёным дублетом перекатывались рельефные мышцы. Гэвин Рид смог одолеть дракона, наверняка он справится и с Коннором в спальне. Швырнёт его на кровать, придавит всем весом, сожмёт во властном объятии, не давая шелохнуться, и примется выцеловывать узоры на его шее и груди. А потом перевернёт его на живот, капнет масла на пальцы и скользнёт между половинок, чтобы растянуть его, не слушая стоны, заглушённые подушкой… Хорошо, что Коннор сидел. Хорошо, что скатерть была достаточно длинной. Иначе его возбуждение могло бы создать крайне неловкую ситуацию. Через пару часов гости проводили их с супругом до дверей спальни. Отгремела весёлая музыка, отзвучали последние напутственные речи, и они остались одни. Гэвин залпом допил вино, поставил кубок на столик у изголовья. Коннор же замер возле камина, вытянувшись в струну. Руки нервно теребили нарядный рукав. Он сам не заметил, как прокусил губу до крови — только почувствовав солоноватый привкус, опомнился. — Тронешь меня против воли — убью, — заявил Коннор прохладно. Голос его не дрогнул. Гэвин приподнял брови: — Меня? Законного мужа? Прямо на брачном ложе убьёшь или подождёшь, пока усну? — Себя убью, идиот, — выпалил Коннор и тряхнул головой. — Вот уж глупости какие. Что я, по-твоему, насильник какой? Не хочешь — ничего не будет. — Ничего? — недоверчиво и немного разочарованно переспросил Коннор. — Ну да. Так ты не хочешь? Разве можно спрашивать такие вещи?! Лицо Коннора пылало, сердце было готово выскочить из груди. — Конечно, нет! Разве Коннор мог бы признать такое вслух? Признать, что больше всего ему хотелось услышать, что его чувства взаимны, увидеть страсть в зелёных шальных глазах, почувствовать объятия сильных рук... А как легко Гэвин отступил! Видимо, ему это и не нужно вовсе. И, подтверждая догадку, человек произнёс: — Ну, и всё тогда. Если надумаешь — маякни. И, пока Коннор приходил в себя и осознавал сказанное, супруг скинул с себя всю одежду, юркнул под одеяло, повернулся на бок и был таков.

***

Целый год Коннор ждал, что Гэвин проявит интерес. Год мучился. Думал каждый раз, может именно эта ночь станет не такой, как предыдущие… Но всё без толку. Более того, они ещё и начали ссориться. Гэвин, как оказалось, был любитель отпускать едкие комментарии по самому разному поводу. Коннор вспыхивал, как спичка, и не оставался в долгу. Пару раз они орали друг на друга до хрипа, а закончилось всё тем, что Гэвин просто стал исчезать на целый день и пропадал где угодно, но не рядом с мужем. Избегал его. Прятался… Коннор посмотрел из окна кабинета на заснеженный сад. Холод ударил рано, с деревьев не успела осыпаться листва, и сейчас ветви с налипшим снегом тяжело склонились к земле. Небо, пронзительно-синее, без облачка, обещало чудесный день. Лис негромко тявкнул и боднул Коннора головой. Он склонился и пропустил сквозь пальцы длинный шелковистый мех. На сердце не стало легче. «Это конец», — решил Коннор. Что же, он давно об этом думал, и вот время пришло. И лиса отпустить обратно в лес, и проститься с нелепыми надеждами. Брак, не консумированный более года, можно было расторгнуть как несостоявшийся. Скандал предстоял знатный, это правда, но Коннор был готов на это пойти. В конце концов, можно дать Гэвину щедрые отступные и отправить домой. К людям. Туда, где ему и место. Коннор достал лист чистого пергамента, устроился за столом и начал писать. Времени у него было достаточно. Оставалось лишь дождаться возвращения мужа и получить его подпись. А дальше — отправить письмо Маркусу, вернее, сразу два: и совместное прошение о расторжении брака, и личное, с объяснениями причин. Второе написать будет сложнее, но Коннор был уверен, что справится со скользкой формулировкой.

***

Гэвин внимательно прочитал прошение. Дважды. Коннор напряжённо следил за тем, как его взгляд бежал по строчкам с аккуратным, разборчивым почерком. Он ждал скандала и уже приготовился, но Гэвин лишь тяжело вздохнул, устало потёр лицо ладонью и тихо спросил: — Перо есть? И чернила. Сердце Коннора отчаянно сжалось. Кажется, в спальне стало холоднее. А может, его самого пробила дрожь — трудно было сказать. — Вот, возьми. Гэвин принял протянутое перо и поставил лихой росчерк рядом с витиеватой подписью Коннора. — Вот и всё, — просто сказал он и странно усмехнулся. — Доволен теперь? — Несомненно, — мигом отозвался Коннор и деловито присыпал подпись песком. — Отошлю письмо завтра же. На рассвете. Думаю, Маркус пришлёт ответ в течение недели, и ты сможешь уехать. — Я смогу уехать, — Гэвин выделил последние два слова, — уже завтра. Можешь не беспокоиться, меня ваши бумажки не волнуют. Они мне не нужны. — А что тебе нужно? С губ Гэвина сорвался невесёлый смешок. — То, что ты дать мне не можешь, Коннор. Тот громко фыркнул в ответ. — Интересно, что же это я не смог тебе дать, Гэвин Рид? Чего тебе не хватило? Власти, богатства, приключений? Может, тебе стало скучно? Что еще тебе нужно было, ты же имел всё и даже больше! — Да насрать мне на власть и богатство! — рыкнул Гэвин, подходя к Коннору. — А знаешь что, ты прав, давно стоило это сделать, необязательно было и год ждать! С самой первой ночи стало ясно, что ты холодный, как змея, и бесчувственный, как камень! А я все надеялся, может там, под этим панцирем изо льда, есть хоть что-то, ну хотя бы что-нибудь? — Это ты-то ждал?! Да ты убегал от меня каждый день, чёрт побери! — Потому что хотел тебя до дрожи и боялся не сдержаться! Либо убил бы, либо выебал, и хрен его знает, что хуже! Они оба замолчали и уставились друг на друга, заполошно дыша. — Так почему же, — начал Коннор и задохнулся. Пришлось жадно глотнуть воздух. — Почему же раньше не сказал? — Ты явно дал понять, что я тебе противен, разве нет? Коннор прикрыл на секунду глаза. О, Боги! Комната сделала вокруг него плавный оборот, голова вдруг сделалась пустой и лёгкой, без единой мысли. Последнее, что мелькнуло в угасающем сознании, было сожаление о неспособности людей читать и передавать мысли. Насколько могло бы быть легче! — Возьми меня, — велел он не терпящим возражений тоном. — Сейчас. — Какого чёрта, Коннор? Мы же уже, считай, и не в браке больше… — Гэвин, закрой рот, не болтай ерунды и сделай, что я сказал. Всеми богами тебя заклинаю! И Гэвин послушался. Рубашку на Конноре он порвал с треском, лишь покатились по полу нарядные серебряные пуговицы. Осыпал шею, плечи и грудь горячими поцелуями. Коннор поймал его лицо руками, притянул к себе и впился в чужой рот требовательно и жадно, приникая к сильному телу, блуждая по нему руками и пытаясь восполнить всё то, чего был лишён целый год. И мог бы вовсе лишиться! Как они умудрились раздеться, Коннор не понял. Кажется, их губы не переставали ласкать друг друга ни на секунду, а в такой ситуации справляться с ремнями, пряжками, шнуровкой и пуговицами было крайне затруднительно. Коннор пришел в сознание на краткий миг и обнаружил себя полностью нагим, уже в постели. Гэвин прижимался к нему сверху всем телом, и прикосновение кожи к коже обожгло все чувства так, что Коннор едва не взвыл от яркости ощущений. Он гладил спину, прослеживая шрамы, оставленные шипастым драконьим хвостом. Стянул ремешок с волос и с удовольствием вплёл пальцы в тёмную шелковистую густоту. И, наконец, решился: опустил руку между их телами и обхватил Гэвинов член, поражаясь тому, какой он горячий, твёрдый и нежный. Стоило коснуться гладкой и влажной головки, как Гэвин застонал Коннору в плечо и ощутимо двинул бёдрами, толкаясь в кольцо сжатых пальцев. — Полегче! А то всё очень быстро кончится, — всхлипнул он, и Коннор отпустил горячий ствол. Масло нашлось всё там же, где и всегда. Наконец-то пригодилось! Коннор щедро капнул на пальцы, мало заботясь о том, чтобы не испачкать постель, и коснулся сжатого входа. Гэвин лежал рядом, тяжело дыша, и смотрел, не отрываясь, как Коннор погружает в себя палец, охает и кривится, как привыкает, облизывает губы и стонет, добавляя второй… Коннор не был уверен, от чего плывёт сильнее: от движения собственных пальцев, чувства приятной растянутости или того, как Гэвин смотрит на него тяжёлым взглядом, полным похоти, и загнанно дышит, не смея даже моргнуть, чтобы не пропустить хотя бы миг. — Позволь мне. Можно? Гэвин покружил около входа, погладил скользкие нежные складки и медленно протолкнул сразу пару пальцев. И тут же согнул, провернул как-то по-особенному. — О, Боги! Ещё! В этот раз дважды просить не пришлось. Каждое движение внутрь и наружу ощущалось так ярко, что Коннор не мог сдержать стоны. Наверняка половина замка уже в курсе происходящего здесь, и ему хотелось, чтобы они знали! — Пустишь меня? Коннор? Коннор… — Сколько раз я должен сказать да? Приятная заполненность сменилась пустотой, но не надолго. Гэвин склонился над Коннором, мазнул губами по скуле, поцеловал в лоб и, почему-то вздохнув, словно бы от облегчения, плавно вошёл: неторопливо, но и не слишком медленно, так, как надо, и сразу до самого конца. Сколько раз Коннор мечтал об этом, трогал себя, закусив подушку! И всё оказалось лучше, намного лучше, чем в его грёзах: Гэвин был здесь, хотел его, сжимал в объятиях, целовал сладко-сладко и двигался в чётком неумолимом ритме, каждым движением высекая искры удовольствия где-то внутри. Коннор выгнулся ему навстречу, обхватил скользкую от пота спину и вдохнул запах. И это стало последней каплей: волна наслаждения перелилась через край и захлестнула с головой, разметала его по постели, вырвала из горла крик, и, наконец, выплеснулась наружу горячим между плотно прижатыми друг к другу телами. Гэвин догнал его спустя несколько резких движений. Грохот крови в ушах немного стих, и Коннор смог услышать влажные шлепки кожи о кожу и тяжёлое дыхание, и то, как Гэвин — его Гэвин! — едва различимо шептал его имя на выдохе. Кончил он молча, совсем без звука, и упал рядом без сил на мокрые от пота, скомканные простыни. Когда сердце перестало неистово колотиться, а дыхание выровнялось, Коннор резво вскочил с постели. — Ты куда, — донеслось из-за спины. — Недалеко, — отозвался Коннор и зашипел, когда по бёдрам потекла тёплая влага. — Вот проклятье! Он подхватил пергамент, оставленный на столе у окна, и, на ходу разрывая на куски, подошёл к камину. Огонь жадно лизнул выбеленный лист, будто на пробу, а затем заглотил подачку, полыхнув ярким язычком. Коннор проследил, чтобы всё сгорело дотла, и только потом вернулся в постель.

***

Коннор хотел бы держать Гэвина за руку, но был занят. Он играл на свирели. Музыка шла из самого сердца, и было совершенно невозможно удержать пронзительное, светлое и яркое, как небо над головой, чувство в груди. Нет, им нужно было поделиться, рассказать об этом траве, деревьям и птицам. И те слушали, внимали, вплетали свои ноты в общую симфонию расцветающей юной любви и весны. Ветер закружил бело-розовую вьюгу яблоневых лепестков, взлохматил волосы Коннора. Гэвин убрал со лба непослушную прядь, ещё и по щеке погладить кончиками пальцев не забыл. Песня весны не умолкала. Она чуть изменилась, когда вдали показалось чёрное бескрайнее поле, напиталась печалью и тоской по былым дням, когда все вокруг цвело и трепетало так же, как и душа Коннора сейчас. Они дошли до самого края. Свирель умолкла, Коннор опустился на колени и прижал ладони к земле. Сила, что жила в нём, просилась наружу уже давно. Он дал ей волю, и она легко скользнула с кончиков пальцев, растеклась вокруг, оплетая всё невидимыми нитями. Коннор закрыл глаза и прислушался. А потом улыбнулся. Он отнял руки от выжженной хрупкой травы. Там, где лежали его ладони, два нежных зелёных побега пробивались сквозь пепел, на глазах крепли, набирали цвет и раскрывали нежные белые лепестки. — Чёрная пустыня и белый сад, — вдруг сказал Гэвин. — Что? — Слепая ведунья как-то сказала мне. Давно. Помню, цапнула за руку, а я испугался — мне от роду было десять зим. Может, и меньше. Спросила, что бы я выбрал: власть, богатство или любовь. — И что ты ответил? — Коннор склонил голову, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. — Я выбрал любовь. Сказал, что богатство и власть можно добыть мечом, а её — нет. И тогда она сказала: «На границе чёрной пустыни и белого сада ты найдёшь его». Коннор окинул взглядом цветущие яблони. — И что, ты сразу про это вспомнил? Когда мы встретились здесь? Гэвин мотнул головой. — Только что. Но это уже неважно, правда? — Да, — согласился Коннор. — Важно совсем другое. Он взял Гэвина за руку, переплетая с ним пальцы. Весна вступала в свои права, звенела в прозрачном воздухе, трепетала на первых нежных листьях, распевалась вместе с разноголосым хором птиц. Гэвин и Коннор шли по чёрной земле, и там, где их босые ступни касались земли, распускались цветы.