Лёд выдержит

Андрей никогда в жизни так не надеялся, что Стёпа сошёл с ума — как бы иронично после всего ими пережитого это ни звучало, — или что сумасшедшим окажется он сам. Верить в данные сравнительного анализа отпечатков пальцев не хотелось категорически, и с действительностью не примиряла даже тяжёлая ладонь Круглова, весомо опустившаяся на плечо. — Не вздумай никому об этом говорить, ясно? Никому. Андрей кивнул и потянулся за телефоном, как только Круглов куда-то умчался, едва не сбив в коридоре новенького лаборанта. Тихонов не был «никем»: даже опуская, что он был непосредственным начальником Андрея и его лучшим другом, по сути, если кто и заслуживал знать правду о случившемся — даже сильнее Николая Петровича! — так это Ваня. Вот только нажать на значок вызова было даже сложнее, чем поверить родной технике. Жизнь переворачивалась с ног на голову, но не у всех это касалось только работы. Вздохнув, Андрей с силой надавил на экран и принялся считать гудки.

***

Ваня наматывал круги по спальне и впервые за долгие годы совершенно не представлял, что ему делать. Конечно, сперва он решил, что Андрей его разыгрывает, но для розыгрыша идея была слишком идиотской, а голос Андрея был слишком встревоженным и потерянным, Ваня никогда его таким не слышал. То и дело он хватался за разные вещи с желанием немедленно передать их на экспертизу, но тут же останавливал сам себя: Андрей вытащил кружку буквально из её рук, что может быть точнее. Плюнув на все обещания — а ведь уже и не ясно, кому он их вообще давал, — Ваня влез в сеть ФЭС с личного ноутбука по самолично оставленным лазейкам, за безопасность которых готов был отвечать головой. Дело Чаркина, данные по лемингам, протоколы допросов, Стёпка — кольнуло виной, что вчера он так до него и не доехал, хотя собирался, — уже удаленные результаты экспертизы Андрея… Ох, если бы кто-то только знал, на что он способен, даже не выходя из дома, за его жизнь не дали бы и ломаного гроша. Справедливости ради, он слишком уважал Галю, чтобы так предавать её безоговорочное доверие, и никогда раньше не пользовался оставленными лазейками, храня их на самый чёрный день — но вряд ли можно было представить день ещё чернее. Галя… Ваня с силой зажмурился и до боли растёр лицо, захлопнув крышку ноутбука. Как он мог не заметить подмены? В голове услужливо заиграла та дурацкая песня Флер, которую так любила его сестра, и Ваня снова вскочил, не в состоянии усидеть на месте. Первой мыслью было позвонить Майскому, второй — что Майскому нельзя звонить ни в коем случае. «Круглов подозревает, что это сделали девять лет назад, когда Галина Николаевна легла в больницу на обследование, помнишь?» Девять лет назад, ещё бы он не помнил. Он тогда почти сдался в попытках доказать ей, что это не блажь, не помешательство и тем более не странная форма благодарности, устал от снисходительных отказов и укоризненного «Иван», и всё же, когда она вернулась к службе после больницы, не удержался и подкараулил на выходе из ФЭС, для себя загадал, что этот раз — точно последний. А утром поехал на работу уже от неё — сияющий так, что Майский даже не сразу нашёлся с шуточкой. От мысли, что все эти годы он жил и спал с какой-то подсадной тварью, что любил её, тогда как на самом деле даже никогда не целовал настоящую Галю, Ваню вырвало. Он не знал, сколько сидел на полу в туалете, не в силах даже встать и прополоскать рот, пока перед глазами проносилась вся их жизнь: все улыбки, стоны, ленивые утренние поцелуи, споры, выходные с выключенными телефонами, редкие и оттого такие ценные совпадающие отпуска, признания шёпотом, расцветающее с каждым днём доверие к тому, что они строили, — к тому, что оказалось самым грязным и отвратительным обманом. В последний раз Ване было так больно, когда он нашёл тело сестры, даже тот случай с атакой на банк не шёл с этим ни в какое сравнение, но сейчас у него была чёткая цель и возможность отомстить конкретному человеку, а не просто выплеснуть свою боль и отчаяние. С трудом поднявшись и ополоснув лицо, Ваня направился к тайнику в гостиной.

***

Галя ещё никогда так не хотела домой. Просто домой: чтобы упасть на придавленный — давно пора уже было поменять — диван, закутаться в тёплые объятья и рассказать, наконец, всё то, что лежало на сердце таким неподъёмным грузом. Когда прозвучал пароль, оказалось, что мучительнее всего было именно это — ждать, ждать, изо дня в день, из года в год, не зная, будут ли роковые слова вообще когда-нибудь произнесены, не имея права рассказать об этом вообще никому, даже самым близким, пока ответные слова горчили на языке, грозясь вырваться просто так, просто чтобы обрести реальность. Ваня был её спасением и погибелью — только с ним она могла отвлечься от своей ноши, и он же стал её главной болевой точкой. Авантюра могла закончиться как угодно и проценты были не на их стороне, но самое главное решение Галя приняла не когда согласилась на план, а чуть позже — когда к ней необычайно решительно снова подошёл Ваня, а она вдруг поняла, что это «недолго» может быть совсем не из-за того, что он одумается и уйдёт, что даже недолгое счастье лучше жизни без счастья вообще. По крайней мере об этом она ни разу не пожалела. Хотя в последнюю ночь молчать было сложнее всего: Ваня уже спал, вымотанный двумя сменами подряд на деле о расчленёнке в доме прокурора, а она всё сидела на краю кровати, смотрела на него — во сне преступно молодого и расслабленного — и отчаянно хотела попрощаться, просто на всякий случай, просто чтобы сделать всё по-честному. Конечно, у неё были готовы бумаги, но Ваня получит их не сразу, да и разве смогут они заглушить эту боль? Нужно было отбросить эти мысли и не притягивать всякую ерунду. Они были готовы, всё было схвачено, и есть отличный шанс, что уже завтра всё закончится — и главное, что у Вани завтра выходной, и он точно никак не окажется во всё это втянут. Галя почти невесомо поцеловала его в лоб и наконец улеглась рядом, а Ваня что-то сонно пробормотал и притянул её к себе. Диван, Ваня и вино — в таком порядке. Потом ванная. Простые домашние мысли помогали сосредоточиться на последних, но таких необходимых действиях. Допросы, протоколы, задолженные объяснения. Коля, не позволивший растолкать уснувшего прямо в лаборатории Холодова («Галь, он такого сегодня натерпелся, дай парню отдохнуть, не каждый день такие новости бывают, я сам его потом разбужу и подброшу. Ты не представляешь, как он переживал»). Что-то царапнуло внутри, но навязчивый образ — Ванечка, ванная, вино — оказался сильнее. В квартире почему-то было темно и тихо, хотя Ваня в это время обычно или громко пытался наладить очередную программку, или ругался, играя с сетевыми приятелями. Всё было на своих местах, но Галя, в которой полковник всегда был сильнее женщины, бесшумно вытащила табельное и, не разуваясь, зашла в гостиную — чтобы замереть под дулом пистолета в руках у Вани. Её собственного пистолета — нелегального, разумеется, и нигде не зарегистрированного, — тайник с которым она сама показала Ване несколько лет назад, просто для собственного спокойствия, всё же с их работой могло случиться всякое. — Кто ты? Цепочка выстроилась мгновенно, и Галя медленно и демонстративно положила табельное на низкий журнальный столик. — Тебе позвонил Холодов, верно? — Что с ним? — Спит. Он очень вымотался, собирая все отпечатки, чьи только смог раздобыть, чтобы сравнить их с нашей базой. Наверное, поэтому он забыл сообщить тебе, что подмены не было. Позвони ему. Или Коле, он тоже был там. — Откуда мне знать, что вы не заодно? Он твоя правая рука. И если вы что-то сделали с Андреем… У Вани чуть дрогнула рука, и если бы это было задержание, Галя могла бы воспользоваться возможностью и выбить оружие, но это бы точно не помогло восстановить доверие, и она отошла ещё на шаг назад, ближе к креслу. — Не возражаешь, если я присяду? Это был сумасшедший день. Мне жаль, что ты узнал об этом так и не от меня. Если бы Холодов не поторопился… — То я бы и дальше жил во лжи? — Неужели ты так плохо о себе думаешь, раз веришь, что не заметил бы разницы? — Но ведь ты подпустила меня к себе только после этого «обследования»! Откуда я, чёрт возьми, знаю, с кем тебя сравнивать! Это… действительно было проблемой. Она никогда не говорила, почему тогда сдалась его неловким, но искренним ухаживаниям, почему передумала — слишком многое бы тогда пришлось рассказать, да Ваня и не спрашивал, довольный взаимностью. Сейчас всё это звучало бы попытками оправдаться. — Хорошо, спроси о чём-нибудь, что было до предполагаемой подмены. О чём угодно. — Что я первое сказал, когда ты пришла меня арестовывать? Галя против воли улыбнулась, вспомнив совсем юного Ванечку, испуганного, но уже тогда упрямого, отчаянно храбрящегося и уверенного в своей правоте. — «Ну вот, а я рассчитывал на Тома Хэнкса». — Вы могли просто выпытать всю информацию у неё, — сдавленно прошептал Ваня, с силой пытаясь удержать уже ходящую ходуном руку. — Как будто бы они смогли. Сейчас Галя и правда не успела бы среагировать, если бы Ваня сорвался, но он лишь молниеносно поставил пистолет на предохранитель, бросил его куда-то на ковёр и тут же упал перед ней на колени. — Думал, с ума сойду, Галь, я бы не смог, я бы… В таком положении обнимать Ваню было не очень удобно, но это последнее, что сейчас волновало Галю, когда можно было уткнуться в вечно взъерошенную макушку и провести ладонями по напряжённым плечам. Наконец-то выдохнуть и вдохнуть уже полной грудью. — Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Прости, что заставила волноваться. Ваня затряс головой, так и не отрываясь от её коленок, только обнял ещё сильнее. — Ты прости, что поверил. — На самом деле, это практически комплимент мне как шпионке, — подначивающе усмехнулась Галя, и Ваня, наконец, чуть расслабился и отстранился, чтобы посмотреть на неё, тут же считывая всё невысказанное. — Ванна и вино, да? — И ты. — Будто я бы тебя сейчас отпустил.

***

— Знаешь, что во всём этом пугало меня больше всего? — тихо спросил Ваня, когда они уже лежали в ванной, и Галя рассказала всю историю с самого начала, а Ваня сидел, уткнувшись в её затылок, и не разжимал объятий. — Что я никогда тебя не целовал. Ну, настоящую тебя. Почему-то из всех произнесённых за столько лет признаний — неловких, искренних, забавных, смущающих, чересчур вычурных, мимоходных — это, при всех своей простоте, оказалось самым ошеломляющим. — Я настоящая, — пришлось неудобно запрокинуть голову, но в этот момент Гале было жизненно необходимо увидеть его глаза. — Я знаю. Бокал с вином опрокинулся от неудачного движения и мягко пошёл ко дну, окрашивая воду красным, но этого они уже не заметили.