Цена свободы

       — Ли, ты сдаёшься?        — Ты попал ему в бок! Да, он сдаётся!       Всего выстрел, и вокруг начался гомон. Из свинцовых туч на землю упали первые капли дождя. Появись они раньше, выставили бы правила, о которых нам так тщательно втолковывали Бёрр и Гамильтон, насмешкой. Они разбавили кровь молодого генерала, которая быстро вытекала из раны под бедром. Охренеть. Я моргнула, прогоняя нахлынувший шок. А чего я ожидала, это же была настоящая дуэль. Еще и радовалась как идиотка. Нет, прочь, мысли, прочь. Сейчас я — врач, потерять пациента, да еще и генерала, я не могу.       Поспешив к раненому, я на ходу открыла аптечку и вытащила чистую ткань. Надо хотя бы приостановить кровотечение, чтобы можно было его спокойно перенести в палату. Зашивать рану тут — плохая идея. К счастью, пулю не придется вытаскивать, это царапина, пускай и весьма глубокая.        — Я доволен, — услышала я краем уха, фиксируя повязку. Больше вопрос, чем утверждение, принадлежал растерянному победителю турнира, Джону Лоуренсу. Я и прежде слышала про талант Лоуренса к стрельбе, и этот случай только подтвердил слухи. Чего же он удивляется?        — Что все это значит? — раздался властный, страшный голос Вашингтона. Быстро оценив ситуацию, подавив гнев, он распорядился: — Мистер Бёрр, помогите генералу.        — Да, сэр.        — Ли, ты никогда не согласишься со мной, но поверь мне, эти молодые люди не говорят за меня. Спасибо за твою службу.        — Понесли! — вскомандовал Бёрр, поднимая носилки. Я поспешила вслед за ними в военный госпиталь.        — Гамильтон! Следуй за мной, — донеслось до меня.       Выпроводив навязчивых солдат и задвинув шторку, я принялась за лечение стонущего Ли. Было бы хорошо, если бы он отрубился, но ужасный полководец был прекрасным военным с повышенным порогом боли. Промыть рану, зашить, забинтовать. Дать больному попить воды. Анестетиков мало, тратить нельзя. Ему предстоит очень неприятных несколько дней.        — Как зовут? — слабым голосом произнес Ли.        — Чарльз Мейсон. Приятно познакомится, — представилась я, покидая палату.       Женщина не может быть врачом. Женщина не может оперировать людей. Женщина сгодится только как акушерка или медсестра. Слышать подобные реплики и отказы, или не заниматься медициной вообще? Я решила пойти на компромисс. Шарлотта Мэдисон, сирота и единственная ученица своего талантливого наставника, утонула где-то посреди Атлантика. Ее место занял молодой студент медицины Чарли Мейсон, который наивно решил, что лучше практики чем на войне ему не найти, и вступил в ряды революционеров, попав в лагерь самого Генерала. Если бы я знала тогда, как страшно просыпаться почти каждую ночь, потому что кажется, что противники нападают, как сложно слушать хрипы солдата, и понимать, что ему уже не помочь… я бы плюнула на все и приняла предложение старика.       Несмотря на все мои жалобы, я прекрасно понимала, что благодаря своему пребыванию здесь, предо мной раскрываются многие двери в будущем. Что бы я не говорила, практика, которую я приобретала лечением солдат, была бесценна. А если мы победим, то репутация врача при самом Джордже Вашингтоне, могла бы сильно помочь с обустройством в новой нации. Да и к тому же… Слушая песни про свободу солдат, а порой и самих полководцев, мое сердце отзывалось приятным теплом. Мысль, что когда-нибудь, а может-быть и совсем скоро, женщины смогут быть кем захотят не скрываясь, наполняла меня надеждой и чувством долга.       Ведь мы никогда не станем по настоящему свободными, если некоторые будут страдать.       Обеденная чистка инструментов — самое спокойное время дня. Пока остальные на обеде, можно поразмышлять о сущем, помечтать о будущем, или просто отключить голову и предоставить механическую работу мышечной памяти. Не слышны стоны раненых, не видно крови, не чувствуешь удушающего запаха пороха и железа… Даже комнату для склада в этот раз выделили хорошую. Ляпота!       Сегодняшний день оказался таким же нервным, как и дни битв. И дернул меня черт согласиться участвовать. Но надо сказать, Гамильтону действительно сложно отказать. Особенно когда он предлагает такую соблазнительную сумму. Не зря он — правая рука Вашингтона. Но судя по всему, будет он ей еще не долго, ходят слухи, что они сильно поспорили после дуэли…       Двери разверзлись, на секунду впуская шум улицы, и в комнату вошел частичный виновник событий. Я удивленно приподняла бровь.        — Я могу вам чем-то помочь? — спросила я замявшегося Лоуренса, откладывая в сторону скальпель.        — Эм… — нерешительно выдал он, — Я принес вам вторую часть оплаты.        — Я думал, что Гамильтон — мой наниматель?        — Он уехал домой.        — Оу.       Значит, слухи оказались правдивы… Неловко получилось. Я убрала инструменты в аптечку, освобождая из-под сумки стул.        — Садитесь, пожалуйста, — пригласила я подполковника. Он принял предложение, выкладывая на стол деньги.        — Должно быть, вы сейчас на расхват, — усмехнулась я, пересчитывая колониальные доллары. На сумму обещанную Гамильтоном можно будет открыть свое маленькое дело.        — Прошу прощения?        — Готов поспорить, вас уже не раз просили рассказать, как все было на самом деле.        — Вы весьма догадливы, — печально подтвердил Лоуренс, — Почему-то Бёрра они не трогают.        — Бёрр — человек строгий и холодный. Из него сложнее вытрясти информацию, чем из вас, — Лоуренс беззвучно рассмеялся.        — Возможно, вы правы.       Наступила тишина.        — Как Ли? — прозвучал тихий, серьезный вопрос.        — Жить будет. — Лоуренс облегченно выдохнул, — Гордость, правда, пострадала, но…        — Иногда это к лучшему.        — Верно, — хихикнула я, — С суммой все в порядке, благодарю.        — Ну что ж, тогда я вас покидаю, — попрощался подполковник, вставая. Я кивнула.        — Постойте, — остановила я его в дверях, — Ответьте, почему же вы интересуетесь его состоянием? Для вас далеко не впервые кого-то убивать.        — Знаете, ваша прямолинейность граничит с грубостью, — он затих. Я смущенно отвернулась, но над чем-то поразмыслив, Лоуренс продолжил: — Есть разница между убийством безликого врага, и убийством человека знакомого, пускай и презираемого.       И он поспешил на залитую солнцем улицу, оставляя меня в полумраке. Странный человек. Но думаю, в его словах есть смысл.