Once, on a cliff near the coast, there was a boy (I wish I could remember him)

«Did you run away, did you run away, I don’t need to know. If you ran away, if you ran away, come back home» SYML – Where’s my love

Юнги вздыхает, и звук отдаётся сухим эхом в узком пространстве фургона. Он моргает. Потолок серый, весь в пятнах и тусклый. Всё пахнет застарелым дымом и влажностью, но он понимает, что его это не особо волнует, потому что любит закурить: в наши дни всё, кажется, пахнет одинаково. Фургон старый, и Юнги не помнит, зачем его купил, но это не имеет значения, пока эта развалина работает. Он делает глубокий вдох и хватает свой телефон, лежащий на пассажирском сиденье вместе с пачкой сигарет и курткой. Уже почти пять вечера. Он мычит и пытается потянуться, несмотря на низкую крышу фургона над головой. Шея неприятно хрустит, и Юнги морщится. Заметка для себя: не смей, блять, засыпать за рулём, тупица. Небо за окном серое, и так было с тех пор, как он приехал в эту Богом забытую страну. Как, чёрт возьми, местные жители выживают в такую дерьмовую погоду? Юнги почёсывает затылок и с раздражением заводит двигатель, покидая своё импровизированное парковочное место, чтобы вернуться на главную дорогу. Он находится в этом районе уже три дня и на самом деле не помнит, почему выбрал данное место из всех возможных, которые попадались ему на глаза. — Тебе всегда нравились скучные места, Юнги, — сказал однажды Чимин с улыбкой, в которой читалось нечто болезненно печальное, и, блять, может быть, он был прав. Издалека доносится раскат грома, и Юнги мельком видит горизонт и тёмные облака, нависающие над морем. Он усмехается про себя. — Да, отличное место для отпуска. Юнги снова фыркает и хватает телефон, чтобы включить навигационную систему. Он недалеко от места назначения, ехать осталось всего около часа, но ему не нравится ощущение электричества на коже, от которого волосы на шее встают дыбом. Его брови хмурятся, пока взгляд направлен на шторм на горизонте. — Ты как дед, всегда жалуешься, когда вот-вот должен пойти дождь. Да, это так, но факт остаётся фактом: Юнги приехал не из тех мест, где часто идут дожди, и он не думает, что сможет справиться с такой бурей, которую видит перед собой, поэтому нажимает на газ и надеется, что, по крайней мере, найдёт где переночевать, прежде чем начнёт лить. Пейзаж унылый. Равнины, зелёная трава, похожая на бесконечный ковёр растрёпанных волос, и несколько деревьев тут и там, окружающих едва заметные руины каменных хижин, разрушенных ветром. Приближается шторм, и Юнги не смотрит в сторону пляжа на обочине дороги. Ему это не нужно, гроза настигнет его: здесь всегда так. Он стискивает зубы, когда мельком замечает силуэт на обочине дороги. Он не останавливается, ему это не нужно. Всегда найдётся кто-нибудь другой. — Что опять, Юнглз? Не можешь выглянуть в окно? Блять, нет, чем скорее он найдёт убежище, тем будет лучше. Шторм разразился как раз в тот момент, когда он добрался до первой деревни. Тяжёлые капли ударяют по стеклу, снаружи усиливается вой ветра, и Юнги прибавляет газу, спеша к ближайшей парковке, чтобы остановить машину и поспешить в ближайший бар или что-то ещё, что можно здесь найти. Юнги промокший насквозь, когда переступает порог бара. Зал почти пуст, только несколько посетителей у стен, и он вздыхает, когда бармен замечает нового посетителя. — Похоже, кто-то попал в шторм! Нужна помощь, парень? Юнги смотрит на него и качает головой. Это крупный мужчина, его борода следует за каждым произнесённым словом, и он хихикает, когда Юнги подходит, чтобы сесть за стойку. — Ты ведь не здешний, не так ли? Что я могу предложить? — спрашивает мужчина грубым, но дружелюбным голосом, и Юнги снова качает головой. — Нет, не здешний. Кофе, пожалуйста. Мужчина приподнимает бровь, но не обращает внимания на тон. — Хорошо, минутку. Он уходит, и Юнги раздражённо достаёт свой телефон. Теперь уже слишком поздно, он не сможет продолжить путь, не в такую погоду уж точно, и приходится задуматься, какими ещё петлями придётся ехать. Ему нужно добраться до другой деревни, примерно в получасе езды отсюда. Юнги едва моргает, когда перед ним ставят чашку горячего кофе. — Итак, парень, что привело тебя сюда? Я спрошу, если не возражаешь, — снова спрашивает бармен с ожиданием в глазах, когда протирает стакан старой тряпкой. Юнги подтягивается на месте, слабо улыбаясь и делая глоток кофе. — Я здесь, чтобы кое-кого найти, — он хмурится. — Кое-что. Я так, проездом. Мужчина хмыкает: — Понятно, — прежде чем кивнуть самому себе с выражением интереса: — И что такой молодой парень, как ты, может искать в этом районе? Юнги фыркает и делает ещё один глоток напитка. За окном бушует буря, он слышит гром и ветер, воющий ночью, как бешеная собака, и вздыхает. — Воспоминания. — Воспоминания? Юнги улыбается, во рту безвкусно и горький привкус. — Да. Бармен больше ничего не спрашивает, понимая, что незнакомец не хочет говорить, и Юнги молча допивает свою чашку, бросая несколько монет на стойку, прежде чем встать, чтобы вернуться к входной двери. — Парень, — зовёт бармен, и его тон столь же взволнован, сколь и предупреждающий. — На твоём месте я бы не выходил, дороги здесь ночью небезопасны, — и Юнги снова усмехается про себя, чувствуя взгляд на своей спине, не принадлежащий мужчине за стойкой. — Я знаю, не волнуйтесь. Он не дожидается ответа и выходит обратно под бушующий дождь за пределами бара. Он не смотрит по сторонам, прекрасно знает и так, куда ему нужно. Его фургон недалеко, и Юнги не обращает внимания на движения под дождём, капли которого задевают его, когда он напряжённо смотрит на тёмные очертания своей машины. Он знает, что ночи здесь небезопасны, всегда знал, и быстро запирается в фургоне, не глядя на деревенский пейзаж снаружи. Он не хочет знать, что за ним наблюдает, хотя интуиция подсказывает ему, что это так. — Снова не можешь выглянуть в окно? Нет, не может, какой смысл повторять это? На следующее утро небо всё ещё серое, но, по крайней мере, дождя больше нет. Юнги направляется в соседнюю деревню после быстрого батончика хлопьев на завтрак, а после закуривает сигарету, когда открывает окно, чтобы впустить свежий морской воздух. Он помнит времена, когда всё пахло счастьем. Когда в машине ещё была музыка и кто-то был рядом с ним на заднем сиденье, однако теперь пахнет не более, чем солёной водой и морскими водорослями. Юнги напряжённо смотрит на дорогу, чтобы не позволить своим глазам блуждать по пляжу и равнинам побережья. Деревня — маленький островок цивилизации, расположенный так близко к морю, что кажется, будто она только что выросла из воды несколько столетий назад. Он должен встретиться с владельцем дома, который собирается арендовать на следующие месяцы, поэтому не утруждает себя тем, чтобы заехать в деревню. Вместо этого Юнги идёт прямо к дому, видя машину, припаркованную перед небольшим забором запущенного сада. Это больше похоже на хижину, чем на дом, думается ему. Не более чем четыре белые стены с крышей наверху, рядом несколько низкорослых деревьев и та же желтеющая трава, которую можно увидеть повсюду вокруг. Юнги вздыхает, когда в ушах отрывается звук волн, разбивающихся о пляж неподалёку. — Мистер Мин! Юнги моргает. Это домовладелец. Мужчина стоит сбоку от дома, машет ему с улыбкой, и Юнги улыбается в ответ, хотя больше из вежливости, чем от настоящего счастья видеть его. — Я рад, что вы смогли приехать! — восклицает мужчина, пожимая ему руку, когда Юнги подходит ближе. Незнакомец маленький и пухлый, в его редких волосах пробиваются седые пряди, а его маленькие круглые очки дёргаются на носу каждый раз, когда произносит слово, и он улыбается сам себе, выглядя облегчённым. — Из-за вчерашнего шторма я беспокоился, что с вами могло что-то случиться, вы легко нашли дорогу? Юнги кивает: — Да, — и мужчина вздыхает. — Это радует. Приезжие, как правило, легко теряются, — он улыбается, и Юнги тычет языком себе в щёку. — А теперь, мистер Мин, не хотите ли зайти внутрь? Юнги снова кивает, и мужчина достаёт из кармана связку ключей, чтобы открыть выцветшую голубую дверь хижины. Пространство кажется удобным, мелькает мысль, когда он заглядывает внутрь. Здесь уютно. Дом небольшой, главная комната — это одновременно спальня, кухня и гостиная. Кровать обычно должна быть отделена занавеской, и Юнги мычит под нос, когда хозяин начинает проводить экскурсию. — Это гостиная, — говорит он широким жестом руки, прежде чем открыть дверь рядом с кроватью. — Здесь у вас также есть ванная комната с душевой кабиной, и, конечно, вы можете воспользоваться стиральной машиной. Ванная комната такая же простая, как и на фотографиях на сайте этого человека. В углу рядом с душевой кабиной и туалетом действительно есть стиральная машина, и Юнги молча кивает, терпеливо ожидая, пока мужчина отведёт его обратно на кухню, чтобы показать, как пользоваться газовой плитой и микроволновой печью, болтая об их функциях. Юнги не возражает, он слушает, пока мужчина не вздыхает и не улыбается ему. — Это не что-то грандиозное, но, пожалуйста, скажите мне, если что-то не будет работать или у вас возникнут какие-либо проблемы, хорошо? Он не обращает внимания на отсутствие реакции Юнги, но хлопает в ладоши с довольной улыбкой, прежде чем направиться обратно к двери, положив руку на талию. — Ладно, тогда я позволю вам обжиться. Я оставил вам свой номер, если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь звонить. Юнги снова кивает, и мужчина уходит. Он оказывается один в маленькой хижине, с витающим в воздухе громким гудением океана, и оглядывается вокруг. Пол выложен красноватой, неровной и квадратной плиткой, и Юнги слышит, как каркас крыши скрипит от ветра снаружи. Чимин бы рассмеялся. Как же скучно. Юнги усмехается и качает головой. По крайней мере, у него достаточно мебели, чтобы не разгружать привезённые вещи на пол, даже если их не так уж и много. Распаковка — дело быстрое. Он взял с собой только спортивную сумку и рюкзак, ему не нужно было многого, учитывая, что он почти ничем не занимается. Как и ожидалось, холодильник пуст. Он маленький, но Юнги поместит туда всё, что нужно. Он быстро принимает душ. Воде требуется некоторое время, чтобы нагреться, и Юнги подозревает, что это потому, что хижина относительно далеко от города. У него не было нормального душа больше трёх дней, так что жаловаться особо не на что. Он переодевается в чистую одежду, прежде чем отправиться в город, чтобы посмотреть, где можно купить продукты для приличного обеда. Местные жители бросают на него странные взгляды, когда он паркует свой фургон рядом с городским продуктовым магазином. Юнги чувствует их любопытные, но в то же время подозрительные взгляды на спине. В это время года они не доверяют приезжему, по крайней мере, так кажется. Юнги покупает продукты и не обращает внимания на взгляд кассира, однако уходит со странным чувством в животе, которое пытается скрутить его внутренности, как это было раньше, когда он был моложе. Юнги этого не допустит. Он не возражает против пристальных взглядов, потому что знал, что все будут пялиться, раз уж ему пришлось выбрать настолько маленькую деревеньку. Когда он был моложе, все было по-другому, но– Но. Он уже не молод. Ему двадцать восемь, и он чувствует себя так, словно забыл четверть своей жизни. — Эй, Юнс, где ты находишь вдохновение? За окном лето, когда Намджун спрашивает об этом. Всё совсем по-другому, и Юнги моргает, глядя на фотографию в своих руках, которую он только что распечатал. На ней грозовая туча и молния, бьющая куда-то за пределы кадра и контрастирующая с темнотой облаков, как гнев на неведение. Юнги снова моргает. — Я не знаю. Намджун приподнимает бровь с лёгкой улыбкой, и тема переходит на что-то другое. Что-то, что не заставит Юнги чувствовать себя неловко. Намджун умный человек — нет, ладно — он грёбаный гений. Юнги понял это в тот момент, когда у них состоялся первый разговор. Он выглядит неуклюжим, с его длинными конечностями и головой, всегда витающей в облаках, но Юнги знает, как много в этой голове — всегда волнующейся, назревающей, думающей, знающей. Хосок однажды сказал, что он похож на древнее божество, и Юнги с дрожью согласился. — Ты думаешь, он знает? Да, наверное. Большую часть времени так и есть, а всё оставшееся — просто ещё не думал об этом. — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? — Нет, Джуни, перестань спрашивать. Юнги заваривает себе рамён на ужин. Он вполне себе вкусный, но на данный момент что-угодно было бы похоже на грёбаный рай. Так бывает, когда ты несколько дней не ел как следует. Ночь на улице кажется холодной; Юнги знает, действительно ли меняется температура. Когда он ложится спать после того, как застелил постель, ему снится буря и крики ребёнка, но в этом нет ничего необычного. На следующее утро Юнги просыпается рано с сильной головной болью и острой потребностью в кофе. Юнги взял с собой фотоаппарат. Конечно, он взял, ведь в этом и причина, почему он всё-таки приехал, и позже решил — после того, как часами расхаживал по хижине, ничего не делая, — побродить по городу и посмотреть, есть ли что-нибудь, что ему захотелось бы сфотографировать. В домах есть что-то завораживающее, что бросается Юнги в глаза, как только он ступает на одну из уединённых улочек города. Стены старые, плющ вьётся по ним, как паутина тёмных вен, и Юнги чувствует, что за ним наблюдают, когда он делает несколько пробных снимков фасадов, пробуя освещение под разными углами. Будет лучше, когда небо прояснится, думается ему, но он сохраняет лучшие снимки на случай, если свет не сильно изменится в ближайшие дни. В центре города оживлённее, но на улице не так уж много людей. Вся атмосфера города кажется вялой, как будто погода давит на жителей деревни, и Юнги заходит в ближайший бар, чтобы узнать, может ли он спросить кого-нибудь из местных о месте, которое они порекомендовали бы для фотосъёмки. Внутри тепло. Посетителей стало больше, чем в прошлый раз, когда Юнги заходил в бар, и барменша, женщина средних лет, приветствует его улыбкой, когда видит: — Доброе утро! — Доброе, — отвечает Юнги, улыбаясь, и подходит к стойке, чтобы сесть на барный стул. — Вы новенький, да? Что я могу предложить? Юнги почти фыркает. Новости быстро распространяются в маленьких городах. Он кивает: — Да, приезжий. Мне эспрессо, пожалуйста, — прежде чем склонить голову: — Я Юнги Мин, приятно познакомиться. — Мне тоже приятно, Мистер Мин, — она улыбается, рассеянно отвечая на поклон. — Можешь звать меня Кэллен. Я слышала, вы здесь на несколько месяцев. Могу спросить, с чего вдруг? Юнги мычит. Людям, конечно же, любопытно, и он не удивлён. В таких маленьких городках, как этот, все любят сплетничать о том, что происходит в деревне, будь то большая новость или маленькая. — Можете, да, — говорит он, кусая губы. — Я ищу места для фотосъёмки, вы случайно не знаете, куда я мог бы пойти? Женщина улыбается, кивая: — Вы фотограф? Пришли как раз-таки в нужное место. У нас не так много туристов, учитывая, как далеко деревня находится от ближайшего крупного города, но я бы порекомендовала отправиться на восток и север, там много руин и полян, и, конечно, можешь зайти на пляж. Закаты прекрасны, когда хорошая погода. Юнги ожидал подобного ответа, но когда открывает рот, чтобы спросить что-то ещё, то дверь бара открывается и появляются трое смеющихся мужчин, одетых как рыбаки, с большими пушистыми усами и красноватыми лицами. Внимание барменши сразу же обращается к ним. — Доброе утро, джентльмены! Как прошла рыбалка? — О, Кэл! Не самый лучший улов, но и не самый худший! — со смехом отвечает один из мужчин, и барменша хихикает. — Только по-одному давайте. Вам, старые морские бесы, как обычно? Мужчины согласно улюлюкают, и Юнги приходится отодвинуться на несколько дюймов в сторону, чтобы те не сели на него. — Как море? — спрашивает позже Кэллен, подавая им всем большую пинту пива, и мужчины что-то ворчат между собой, мельком взглянув на Юнги, прежде чем один из них пожмет плечами. — Неплохо, хотя видал и лучшие дни. Волнуется. Один из незнакомцев оглядывается на Юнги и кивает в его сторону: — Кто это? Юнги хочет приподнять бровь, но барменша щёлкает языком, бормоча что-то на местном диалекте, прежде чем улыбнуться ему в ответ: — Это мистер Мин, он останется здесь на несколько месяцев, верно? — Да, — осторожно отвечает Юнги, и один из мужчин усмехается. — Не знал, что уже сезон туристов. Ты заблудился, парень? Юнги фыркает: — Нет, — и мужчина ухмыляется. — Тогда что ты здесь делаешь? — Фотографирую. Мужчина моргает на него и выглядит искренне удивлённым: — Фотограф, да? Уже нашёл местечко? — Я спрашивал у мисс Кэллен, куда можно пойти. Мужчины смеются, а барменша закатывает глаза, снова выкрикивая что-то на местном диалекте и заставляя их кашлять. Юнги моргает: — Что? — и один из мужчин качает головой, отмахиваясь от него, переводя дыхание между двумя кашлями. — Ничего, парень, просто не ходи в поместье, вот и всё. Ах. Поместье. Да. Юнги хмыкает, кивая: — Почему? — и мужчины перестают смеяться. Секунду позже Юнги не сразу понимает, что атмосфера изменилась, и обнаруживает, что три, нет, четыре пары глаз уставились на него, так, как будто он только что сказал что-то возмутительное. — Что? Мужчины молчат, один из них качает головой, и барменша вздыхает: — Ничего, просто мы забываем, что вы не отсюда. Один из мужчин, кажется, хочет возразить, но она заставляет его замолчать свирепым взглядом и оглядывается на него. — Поместье — плохое место, знаешь. Деревня никогда не ладила с его владельцем, поэтому и тебе следует избегать его. Юнги кивает, но один из мужчин ворчит: — Не беспокойся, Кэл, — и женщина снова щёлкает языком. — Не будь таким. — Но это правда, — возражает другой мужчина, и Юнги наблюдает, как они устраивают соревнование в гляделках. Барменша пристально смотрит на них троих, пока они обмениваются раздражёнными взглядами. Один из них вздыхает и смотрит Юнги прямо в глаза. — Мы не хотим пугать тебя, парень, просто это место нехорошее, нам не следовало о нём говорить. Кивок, и разговор легко затихает. Они больше не говорят о поместье, и Юнги выходит из бара под пытливыми взглядами посетителей, допив свой кофе. Пляж шумит, когда Юнги ставит ногу на тёмный песок. Но здесь пусто, на горизонте ни души, и он делает глубокий вдох, закрывает глаза и идёт к волнам. Ветер прохладный, но не такой агрессивный, как вчера. Юнги делает несколько снимков под освещение, идущее с востока, и слушает плеск воды. Сейчас довольно рано, и он гримасничает. Снимки плохие, и независимо от угла зрения, он не удовлетворён. Юнги хмыкает и оглядывается вокруг. Пляж пустой. Взгляд скользит по едва заметному разделению между морем и сушей на песке. Океан никогда не меняется, он всегда и везде один и тот же, царапает, кусает берег, как будто хочет откусить всё больше и больше земли год за годом. Грохочущий звук волн похож на нескончаемый шёпот, доносящийся издалека — зовущий, умоляющий, манящий — и Юнги стоит неподвижно, не сводя глаз с того места, где волны безжалостно разбиваются о песок. Звук никогда не меняется. На протяжении многих лет он так и не изменился. Юнги стоит на песке, смотрит, как волны разбиваются. Это громко, так громко– Он болезненно вздыхает, закрывая глаза от головной боли. Шёпот со временем становился всё тише, но– Раньше они становились тише, мягче– Шёпот раньше означал– Шёпот– — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Юнги хватает свою камеру и убегает. Следующие два дня он проводит в хижине с сильной мигренью. Он пытается проспать большую часть этого, но никогда не спит больше нескольких часов из-за кошмаров. Когда боль немного утихает, Юнги ищет в интернете места, которые можно посетить, когда ему станет лучше, но не может не расстраиваться всё больше и больше из-за того, как мало этот район документирован. Единственное, о чём тут говорится, кроме деревенского рыбного фестиваля и часов работы церкви, — это поместье. Поместье Хейджклифф, как, по-видимому, называют его местные жители. Это странно, думает Юнги. Он уже видел фотографии, ведь поэтому он здесь, однако есть что-то в глубине его сознания, когда он смотрит на них и щурится на экран ноутбука. Он ощущает странное чувство в животе, заставляющее хмуриться при виде размытой фигуры на снимке. Ни одна из этих фотографий не является чёткой. Все они были сделаны издалека, быстро, как будто фотографы боялись приближаться к древнему зданию и предпочли сделать несколько размытых снимков его силуэта, одиноко стоящего в тумане. Это заставляет его чувствовать себя неловко. Холодно. Юнги не знает почему, но стоит ему посмотреть на поместье, как голова болит ещё сильнее. Он много курит в течение этих двух дней. Это облегчает боль. Его пачка сигарет пустеет прежде, чем Юнги чувствует дым в лёгких, и он оказывается в продуктовом магазине в шесть утра, удивлённый, что это вообще открыто, хотя он не жалуется. Кассирша бросает неприязненный взгляд, когда Юнги расплачивается, как будто она не одобряет курение, но он игнорирует её и уходит, вежливо кивнув. Густой туман окутывает деревню, когда Юнги медленно идёт к пляжу. Он смотрит прямо перед собой, прекрасно знает, куда направляется, потому что волны не позволят ему потеряться. Он ничего не может поделать с тем, как его глаза подёргиваются, стоит ему пересечь гавань, а чуть позже Юнги видит тени, мерцающие в уголках его поля зрения. Они тоже никогда не теряются. Он фыркает и игнорирует их, предпочитая сосредоточиться на зове моря. Юнги забыл свой фотоаппарат, слишком занятый мыслями о сигаретах, но всё равно продолжает путь. Море шумит, разбивается о берег, как и всегда. Юнги щурится при ударе ледяного утреннего ветра ему в лицо после того, как удаётся преодолеть последний песчаный холм. Пахнет солью и дождём. Хоть сегодня осадков и нет, Юнги видел предположительный прогноз погоды в своём приложении. Он не может не сосредоточиться на ощущении, как его кожу покалывает электричеством, когда бесцельно идёт по песку. Ему плевать, куда идти. Тени по бокам продолжают двигаться, но Юнги не обращает на них внимания. Скоро в его голове не останется ничего, кроме океана. Зов грохочет и течёт сквозь него, тёмный и рычащий, наполняя до краёв, когда он со вздохом закрывает глаза. Звук затмевает всё. Он громкий, но мягче, чем раньше; наполняет голову, что даже боль утихает. Где-то в глубине души Юнги знает, что ему должно быть страшно от того, как легко он позволяет волнам успокоить себя и превратить в ничто, но это не так. Он не чувствует, как солёная вода плещется рядом, когда шаги уводят его всё дальше от деревни. Он также не чувствует, как ветер бьёт его по лицу, а волны бросают капли холодной воды на его ноги и руки. Юнги не чувствует ничего, кроме шума океана, перекатывающегося через него, и не возражает, когда ноги сами несут его во время прилива. Всё как в тумане — звук, море и холод, это смешалось в нём, как вода в колодце, — но после чего-то, что кажется вечностью, в его груди начинает шевелиться странное чувство, тянущее его внутренности, как когтистая лапа. Юнги медленно моргает, открывая глаза с ворчанием, полностью дезориентированный. Песок у него под ногами рыхлый, но он– — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Он задыхается. Поместье гордо стоит перед ним. Его старые и размытые камни прочно стоят на вершине скалистого утёса. Туман густой, как слой дыма, но Юнги может видеть зернистость стен и сверкающие окна башни, указывающие на небо с укором. Как будто умоляют быть увиденными. У Юнги щиплет в ушах. Ветер не такой добрый, как сегодня у океана, и его руки дрожат, но он не возражает. Вот за чем он пришёл. Это то, что он искал. Он с трудом сглатывает, во рту горький привкус. Юнги знает это место, видел его много раз ещё до того, как наткнулся на фото в этой забытой Богом книге в библиотеке своего деда. Он знает эти стены, эти окна, ощущение камня под руками, он знает это всё — знаетзнаетзнает — и вылезает из воды с чередой проклятий. Взгляд едва отрывается от силуэта поместья, прежде чем его привлекает что-то другое. Юнги замирает, его глаза расширяются, когда он отпрыгивает от медленно поднимающегося прилива. Здесь парень. Он стоит в нескольких футах, уставившись в ответ, как призрак среди волн, и Юнги не отводит взгляда, не двигается ни на дюйм, пока сердце сильно колотится в груди. Здесь парень. Он выше. И шире. Хоть Юнги и не может видеть лицо незнакомца, а мигрень вернулась, он всё равно знает. Он знает этого человека. Знает его имя. Его голос. Юнги так много знает об этом человеке, что это пугает, но– Но потом он понимает, что не может вспомнить цвет его глаз, и– И– — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Прежде чем Юнги успевает выдавить голос из своего горла, незнакомец уже исчезает среди волн. Когда полчаса спустя он заходит в деревенский бар, барменша смотрит на него так, как если бы она смотрела на призрака, только что вышедшего из прилива. — Что с вами случилось? — спрашивает она взволнованным голосом, когда ставит перед ним чашку чёрного эспрессо. Юнги едва смотрит на её лицо, делая глоток в тишине. — Этот старик знает, что случилось, парень! — гремит старый надтреснутый голос, и Юнги оглядывается через плечо на деда, сидящего в углу бара на деревянной скамье. — Не начинай снова нести чушь, старый дурак! — перебивает его Кэл, сверля взглядом, как будто готовая бросить ему что-нибудь. Старик хихикает, его голос похож на скрип двери старого заброшенного сарая. — А что такого? Парнишка был в поместье, и не говори, что мы его не предупреждали! Юнги хмурится и пристальнее смотрит на старика. Его лицо полно морщин, кожа загорелая, как будто он провёл свою жизнь на солнце и ветру, и Юнги моргает, когда замечает призрачную белизну его глаз. Он слепой. — Закрой свой рот, его не волнуют рассказы твоей старой жены, — горько парирует барменша, и старик снова смеётся, выкашливая веселье из лёгких, когда Юнги тычет языком в щёку. — Конечно, волнуют, глупая девчонка. Он весьма обеспокоен всем этим, не так ли? Юнги не понимает — не уверен, что хочет. Он чувствует, что на него смотрят. Знает, что эти глаза ничего не видят, но интуиция подсказывает, что старик такой же, как они, и Юнги сильно кусает внутреннюю сторону щеки, сжимая кулаки, когда барменша качает головой, цокая. Она ему не верит, продолжает чистить прилавок, как будто старика там даже нет. Юнги тоже отводит взгляд от белых глаз, впивающихся в его спину. Старик продолжает посмеиваться себе под нос, а барменша вздыхает. — Не обращай внимания на этого старого дурака, он больше не понимает, что говорит. Юнги кивает, молча потягивая кофе со странным ощущением в животе. В груди пусто, когда он закрывает дверь своей хижины, вернувшись из бара. Юнги не голоден, но тем не менее ест. Шум моря грохочет в комнате, как эхо из сна, который он предпочёл бы забыть. Это убаюкивает, когда он позволяет себе упасть на кровать после того, как поставил тарелку в раковину. Он видит сны. Снова. Глаза пристально смотрят на него. Они белые. Полые. Пронзающие. Вдалеке кто-то плачет. Вдалеке всегда кто-то плачет, но. Там поместье, и оно стоит в тумане, как призрак, и– Незнакомец тоже смотрит сквозь густую завесу своей чёлки. Его улыбка яркая, как облака на море и солнце на волнах, и он смеётся, как гром в летнюю грозу и море под дождём, и– — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Он вздрагивает и просыпается. В хижине царит тишина. Сейчас середина ночи, и жалюзи широко открыты. Он оглядывается вокруг и обнаруживает свой телефон, брошенный рядом на смятых простынях. Сейчас середина ночи, и Юнги благодарит владельца дома за то, что тот подумал о размещении штор на окнах. Он не хочет их отодвигать, по крайней мере, не сейчас, когда всё снаружи так и ждёт, когда он это сделает. Юнги встаёт, вздрагивая, когда у него хрустит в спине. — Что опять, Юнглз? Не можешь выглянуть в окно? Он фыркает, когда простая голубая занавеска соскальзывает с крючка, и закрывает глаза, стоит уловить движение в темноте на улице. Неужели они никогда не уйдут? Он снова вздыхает и садится на кровать. Песня моря звенит в ночи, он слышит ветер, подпевающий ему, как хор, и Юнги знает, что больше не заснёт, если не схватит наушники прямо сейчас. Чимин написал сообщение. Большинство из друзей Юнги это сделали. Как ты, Юни? Как поездка? Там дождливо? Хижина комфортная? Юнги фыркает. Возьми в руки свой телефон, придурок, все обосрались за тебя, скажи, что ты в порядке. Юнги улыбается, глядя на экран. Он не рассказал им, как всё прошло. Они думают, что он сумасшедший, раз выбрал это место, и в каком-то смысле он тоже так считает, хоть и знает, что попал сюда не случайно. Он усмехается. Я в порядке. Дом тоже хороший, погода отвратительная, но это было ожидаемо. Со мной всё в порядке, расслабьтесь. Юнги знает, что Чимин не тот, кто волнуется больше всех, но совсем не ожидал, что телефон завибрирует так быстро. Хорошо. Как твоя голова? Элегантный способ спросить, принимает ли Юнги свои лекарства. Он закатывает глаза. Нормально. Передай Хоби. Юнги перестал принимать лекарства много лет назад. Они всё равно никогда не работали, только усугубляли ситуацию, и он лучше справляется со своим дерьмом, когда не накачан химикатами. Чимин снова пишет. Скажи ему сам. Проходит минута. Мы волнуемся, Юнс. Юнги снова грустно улыбается и думает о лицах друзей, когда он сказал им, что уедет на несколько месяцев в место, которое не может вспомнить, но по которому так тосковал. Они уже беспокоились о нём, боялись, что он сделает что-нибудь глупое, хотя сам Юнги знает, что это не так — он перестал принимать лекарства — и они пытались отговорить его от этого решения. Чимин чуть ли не плакал. — Зачем ты делаешь это ради книги? Юни, это просто грёбаная книга! Юнги не слушал. Не хотел слушать. — Ты не должен так поступать с собой, Юн, это отвратительное дерьмо, — сказал ему Хосок, и Юнги помнит потребность бросить вызов, которая возникла в его груди тогда, и усмехнуться на произнесённые другом слова. Ему было плевать, ведь где угодно будет лучше, чем здесь, подумал Юнги. Теперь ему почти хочется посмеяться над своим прошлым «я». Где угодно лучше, чем здесь, да? Он снова бросает взгляд на закрытое окно. Они здесь, он их чувствует. Им любопытно, и они наблюдают за ним с тех пор, как он ступил в эту проклятую страну. Они никогда не устают, но он — да. Юнги закрывает глаза с музыкой в ушах, такой громкой, чтобы песня моря могла заткнуться на несколько часов. Просто до тех пор, пока его снова не разбудят кошмары. Сегодня базарный день. Прошло полторы недели с тех пор, как Юнги приехал и заселился в хижину, хоть каждый день выглядит точно так же, как и предыдущий. Небо сегодня чистое; он не заметил, как проходит время, учитывая принятый им выбор игнорировать его. Море спокойное, и так было уже несколько дней. Юнги всё ещё слышит песню, зов никогда по-настоящему не прекращается, но он мягче, нежнее. Теперь он слышит свои мысли, ему больше не нужно спать в наушниках. Это такое облегчение. Юнги был почти в восторге, когда солнце наконец выглянуло сквозь толстый слой облаков на небе, и вот уже целых два дня он находится на равнинах, фотографируя всё подряд, проводя своё время, бродя по окрестностям с острой необходимостью избегать океана, независимо от громкости его голоса. Он также провёл некоторое время в баре. Кэллен милая, и она отпугивает остальных. Сегодня базарный день. Он в городе, чтобы купить немного рыбы. И, может быть, креветок. Кэллен сказала, что кто-то — Эбби, Эдди, Энни, без разницы — продавал неплохой улов в хорошие дни. Юнги думает, что сегодня один из таких, так что он рассчитывает на креветки. Он вздыхает. Солнце приятно греет его кожу, но Юнги не знает, должен ли чувствовать облегчение. — Сюда, мистер Мин! — раздаётся голос позади, и он оглядывается через плечо, чтобы увидеть Кэллен, машущую ему с того места, где она стоит с другими женщинами рядом с большим выбором овощей. Он вежливо здоровается с ней, незнакомки улыбаются ему в ответ. Кэллен теперь знакома с ним, так что другие местные жители прониклись и к нему. Он до сих пор ощущает, что за ним наблюдают, но в большинстве случаев это не их вина. — Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Мин? Кэллен — единственная, кто с ним разговаривает. Остальные — жители деревни в целом — ничего не говорят ему без крайней необходимости, и три другие женщины, стоящие рядом, наблюдают с вежливыми улыбками, пока он мычит в ответ. — Я в порядке, спасибо. Как сами, мисс Кэллен? Женщина смеётся и качает головой: — Я уже сказала, называй меня Кэл, как и все остальные. Я замечательно, спасибо. Позвольте поинтересоваться, что вы сегодня хотите прикупить, мистер Мин? Это тоже что-то новенькое. Юнги неудобно обращаться по имени, когда люди не делают того же в ответ, но женщина настаивает, поэтому он улыбается и указывает на ассортимент морепродуктов, где несколько жителей деревни ждут своей очереди в нескольких шагах. — Я вспомнил, что вы сказали о креветках. Она смеётся: — Отлично! Вы выглядите так, будто вам нужно больше кушать, молодой человек, — и другая женщина хихикает рядом с ней, а её подруга понимающе улыбается. — Я уверена, вам понравится рыба, она очень вкусная, — говорит первая женщина, а другая одобрительно кивает, напевая. — Да, она всегда у нас очень свежая. Она улыбается, он кивает ей в ответ, когда та обменивается взглядом со своей подругой, а затем атмосфера меняется, и Юнги вздрагивает. Он моргает. Кэллен отошла от них, чтобы купить немного овощей, и он удивляется, когда обе её подруги бросают неприязненный взгляд на что-то позади Юнги. Одна из них прищёлкивает языком, бормоча что-то на местном диалекте, и Юнги хмурится, оглядываясь через плечо с замиранием в животе. Сначала он ничего не видит. Здесь нет ничего, кроме радостной толпы жителей деревни, которые покупают товары и собираются вокруг, чтобы посплетничать, но потом Юнги снова моргает и видит, что всё уже не так радостно. Он может слышать шёпот в воздухе. Все взгляды обращены к одному и тому же: силуэт парня, стоящего перед прилавком, повернувшись спиной, его голову скрывает капюшон, а поза расслаблена, как будто толпа не расступилась перед ним, как только он пришёл. Юнги снова моргает. Он знает этого человека. Никто не смотрит на него, хотя все шепчутся ему в спину, и Юнги чуть не подпрыгивает, когда женщины начинают сердито шептаться рядом. — Что он здесь делает? — Только не говори мне, что старина Максвелл собирается его обслуживать? — Ни в коем случае, он должен дать знать, что ему здесь не рады! — Этому мальчику не везёт! — Да уж, грязный, ужасный мальчишка! Юнги хмурится. В каждом слове звучит одно и то же, но незнакомец, похоже, не возражает. Он платит за свой пакет с мясом, игнорирует выражение отвращения на лице продавца и грязное выражение на лицах всех остальных. Юнги замирает, когда тот оглядывается через плечо, и их глаза встречаются на долю секунды. Это он. Это парень с пляжа. У него тёмные, бегающие карие глаза. Он молод, моложе Юнги, его волосы падают на лоб беспорядочными каштановыми и блестящими прядями, его кожа загорелая, и Юнги хочет что-то сказать — пытается — но парень уходит прежде, чем Юнги успевает заговорить. Он убегает сквозь толпу, как по волнам, и Юнги понимает, что стоит с пульсирующей болью в черепе. Снова. — Это был мальчик-ведьма. Юнги издаёт непонятный звук, жуя свой бутерброд, в то время как Кэллен пыхтит перед ним. Она потащила его в бар после того, как он заплатил за рыбу и креветки. Большинство жителей деревни тоже тут, похоже, привыкшие по традиции собираться в баре после рынка. Юнги теперь втиснут в конец стойки, ест свой обед, пока барменша болтает со всеми, кто находится в пределах досягаемости. Она убирает сумки с продуктами, чтобы убедиться, что они останутся в холодильнике, пока их владелец не решит уходить домой. — Мальчик-ведьма? Жгучее воспоминание о взгляде этого парня застряло у него в голове. Юнги знает его, но не знает, откуда. Кэллен кивает, напевая, передавая пинту пива другому смеющемуся мужчине. — Да, — она опирается на стойку перед ним и фыркает. — Этот злой мальчишка живёт в поместье, и такой же опасный, как то проклятое место. Вам лучше избегать его, как и всем нам, мистер Мин. Ему просто не повезло. Юнги напевает. Он предполагал, что всё так и будет, её друзья говорили что-то подобное на рынке, но ему это не нравится. Это неправильно. Мальчик-ведьма. Для таких людей все — ведьмы. Юнги фыркает, кладёт несколько монет на прилавок и уходит. Кэллен не зовёт его, на сегодня она сделала достаточно. Он разбирает продукты, когда добирается до хижины, и со смешанными чувствами поглядывает на свой телефон на столе. Он пролежал там всё утро. В последнее время Юнги не берёт его с собой. Ему не нравится знание, что его карман что-то отягощает, что действие всегда требует ещё большего действия. Телефоны никогда не перестают двигаться, ты не можешь этого видеть, но это так, даже когда ты его выключаешь. Они всегда вибрируют, двигаются, копошатся, ищут вещи, на которые тебе наплевать — Юнги не нравится, что все интересуется его телефоном. Но ему нужно сделать несколько звонков. Он не хочет, но это было обязательной частью обещания, так что. Да. — Хэй, Юнги? — Да, это я, привет, мам. — Привет, дорогой, как дела? Мы не получали от тебя вестей уже несколько недель! Голос его матери надтреснутый, приглушённый в динамике. Она никогда не говорила очень громко, она также не хотела, чтобы Юнги приезжал сюда. Он улыбается. — Да, извини, я отправил тебе открытку, должно быть, она потерялась по дороге. Это ложь, но чего нет в его семье на данный момент? — Не волнуйся, дорогой, я рада слышать, что с тобой всё в порядке. Ты устроился там? Есть ли от этого какая-нибудь польза? Она не хотела, чтобы Юнги приезжал сюда, заставила его поклясться, что он позвонит, хотя раньше она не видела его и не разговаривала с ним месяцами. Ей здесь никогда не нравилось, или, может быть, она просто привыкла ненавидеть это место, как и отец. — Да, устроился. Здесь хорошо, тихо, без всяких стрессов, знаешь? Это тоже ложь, так как район далеко не тихий из-за океана, ветра и всего остального, но это был один из аргументов, чтобы она не слишком беспокоила его по этому поводу. Один из аргументов в пользу того, чтобы она позволила ему вернуться. — Хорошо, ладно, я рада. С твоей головой тоже всё хорошо? Ты помнишь, что сказал доктор? Доктор. Да, доктор. Тот, кто сказал ему избегать всего, что может отдалённо вызвать у него головную боль, и принимать чёртову тонну лекарств, чтобы перестать видеть вещи. Вот этот доктор. — Да, мам, я не напрягаюсь, у меня нигде ничего не болело, я правильно спал и достаточно ел, не волнуйся. Нахуй доктора, если честно. Он будет лгать, пока они не перестанут спрашивать. — Хорошо, продолжай в том же духе, милый. Ты говорил со своими друзьями? Скучаешь? Она всегда принимала его друзей за его опекунов, всегда ожидала, что они будут присматривать за ним, когда она не могла. Сначала Хосок был её любимцем, а теперь она больше о нём не говорит. — Да, я звонил им. Не слишком скучаю по ним с тех пор, как мы последний раз говорили, хотя я много фотографирую и в последнее время редко пользуюсь телефоном. Наступает пауза, и она мычит. — Я понимаю, это хорошее развлечение. Что ты думаешь о том, чтобы выставить свои фотографии, когда вернёшься домой? Я уверена, что твоему отцу они тоже понравятся. Юнги кивает сам себе и вздыхает: — Почему бы и нет? Я не уверен насчет того, когда вернусь, мне тут нравится. Это не то, что она хочет услышать, но ему всё равно. Она надеялась, что ему не понравится это место, надеялась, что его головные боли будут такими мучительными, что он захочет уйти, как только ступит в этот район, но это не так, и его мать этим недовольна. Она бы сильнее настаивала на том, чтобы Юнги вернулся, если бы думала, что это сработает, но она знает, что этого не произойдёт, поэтому не спорит. — Хорошо, милый, береги себя, ладно? Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится, я люблю тебя. — Да, обещаю, я тоже люблю тебя, мама. Линия обрывается, и Юнги позволяет своей руке упасть обратно на кровать. Это ужасно. Он идёт к двери, чтобы закурить сигарету. Небо здесь чистое, но свет не яркий, и хотя поместье видно даже отсюда, туман всё ещё окутывает его. Юнги выпускает облако дыма. Юнги больше не видит того парня с пляжа. Кэллен говорит, что он приходит только изредка, чтобы купить продукты, но кто-то ещё обмолвился, что он приходит, когда скоро может случиться что-то плохое. Юнги им не верит, думает, что тот парень должен знать, как к нему относится деревня, но всё равно слушает. Они любят рассказывать ему о деревенских легендах — настолько, насколько можно назвать легендами сказки и слухи. Они хотят, чтобы он чувствовал себя своим. Не все из них это делают, большинство продолжают наблюдать за ним настороженными глазами и оскаленными зубами, но Юнги ценит тех, кто старается. Их немного, но это тепло. Да. Здесь тепло. Снова идёт дождь. Он начал лить примерно десять минут назад, и хоть Юнги взял свой плащ перед уходом этим утром, он уже промок, и его камера долго не продержится. Сегодня утром Юнги вышел с твёрдым намерением сфотографировать лошадей и овец, которые живут на равнинах без хозяина — Кэллен рассказывала о них, и он мельком видел их во время своих прогулок по травянистым равнинам вдали от берега, — но теперь дождь застал его врасплох, и он не знает, что делать, чтобы его оборудование не было уничтожено. Тропинка, по которой он идёт, размыта из-за тяжёлых капель, закрывающих обзор. Он бежит по этой дорожке уже больше десяти минут, но на самом деле понятия не имеет, куда она ведёт. Небо такое серое и непрозрачное, что Юнги даже не уверен, откуда он пришёл. Он прищуривается. Он никогда не умел хорошо видеть сквозь дождь. Тени всё ещё там, их размытые движения в изменчивом падении дождя, и Юнги надеется, что найдёт укрытие до того, как они решат подойти ближе. Есть причина, по которой в этой стране никто не выходит под дождь, и по этой причине Юнги не хочет знать об этом прямо сейчас. — Ты всегда становишься параноиком, когда погода немного дерьмовая. Заткнись. Через мгновение грунтовая тропинка, по которой шёл Юнги, достигает другой. Он не знает, куда она ведёт, однако Юнги следует по ней, не спрашивая себя, почему и сколько времени потребуется, чтобы найти цивилизацию. Вокруг него густой дождь, он не может видеть дальше, чем на три шага вперёд. Юнги продолжает идти, ругаясь себе под нос на эту дерьмовую погоду и почему, блять, он не взял грёбаный зонтик — пока не увидит немного света в конце тропинки и не ускорится, торопясь так сильно, как только может, учитывая, насколько скользкой стала земля. Он чуть не спотыкается о камень, снова чертыхается и прижимает камеру к животу, стискивая челюсти так сильно, что клянется, что зубы могут вот-вот расколоться. Здание выглядит массивным, но ему плевать, что это такое, пока он может спасти свою камеру. Свет становится ближе, Юнги чувствует, как холод кусает кожу сквозь ткань джинсов; его волосы мокрые, свободная рука тоже, и только когда он находится всего в нескольких шагах от здания, он понимает, что это. Поместье. Оно размыто дождём, нависающим над ним, когда Юнги моргает. Он не думал, что когда-нибудь подойдёт к нему так близко с тех пор, как в последний раз был на пляже — Юнги специально не думал об этом, — но теперь, когда он тут, ему сложно просто повернуть назад и пройти весь путь обратно до деревни. Ни за что. Парадное крыльцо близко, и Юнги не думает об этом дважды, прежде чем броситься к нему, задыхаясь, когда большая входная дверь открывается. Он бросается внутрь без раздумий, стуча зубами и хрустя костями, а затем вздыхает и моргает; дверь закрывается за ним с почти тихим скрипом. Маленькая пожилая женщина стоит и смотрит на него так, как будто всё это время ждала его прихода. Юнги смотрит на неё, широко раскрыв глаза и тяжело дыша от бега, и она улыбается. — Ты, кажется, замёрз, дорогой. Иди за мной. Она уходит, и Юнги смотрит, как женщина направляется к двери рядом с внушительной каменной лестницей в холл. Юнги не осознавал, насколько велика эта комната, но ему пришлось моргнуть несколько раз, чтобы оценить её точный размер. Потолок высокий, темнота вокруг заставляет Юнги дрожать, когда он резко выпрямляется, чтобы последовать за старушкой со странным чувством в животе. Здесь темно. Юнги понятия не имеет, что здесь делает, но затем хозяйка включает свет в другой комнате. Ему приходится наблюдать из дверного проема, как она молча роется в ящиках и шкафах под жёлтым освещением от лампы в углу. — Извините, я знаю вас? Она замирает. Юнги думает, что знает её, но она отвечает не сразу и тихо посмеивается, доставая чайник из шкафа. — Это, — мягко говорит она, — зависит от тебя. Юнги хмурится, но больше ничего не говорит. Здесь нет теней. Просто тёплое ощущение огня, когда старушка включает газ, чтобы подогреть воду. Он тоже ничего не говорит. Смотрит, как она достаёт чайник, коробку и две чашки, и неторопливо ходит по кухне, заваривая чай в тёмном, но тёплом свете своей старой лампы. Чай очень вкусный. Юнги ещё не понимает, что происходит, и поэтому не паникует. Старушка сидит с ним, её чашка рядом, и она не произносит ни слова в течение нескольких минут, пока они оба потягивают чай на тихой кухне. Юнги может слышать море и дождь, бушующий снаружи отсюда, но звук приглушённый. Он не знает как, не знает почему, но не возражает. Он чувствует себя легче. Более спокойно. Прошло много времени с тех пор, как Юнги не чувствовал такого умиротворения. Старушка не смотрит на него. Её глаза обращены в пустоту, на губах нежная улыбка, и он воспринимает её внешность с тем же чуждым чувством, которое шевелится в его животе, чем больше он смотрит на неё. Она маленькая, немного пухленькая, но это может быть из-за многочисленных слоёв яркой вязаной одежды, которая надета на ней. Ёе волосы собраны в беспорядочный пучок длинной заколкой, лицо мягкое и нежное, а руки небольшие и кажутся нежными, хотя со временем покрылись морщинами. Она не носит много украшений, только кольцо на левой руке — замужем — и пару неброских серёжек. От неё пахнет корицей и свежим бельём. Она чувствует себя безмятежной, и Юнги ждёт. Уже наступила ночь. Юнги это чувствует. Прошла вечность с тех пор, как он не ощущал, что за ним наблюдают. Старушка тихо мычит. — Они сегодня взволнованы. Юнги моргает. — Кто? Она смотрит на него и улыбается. — Все. Разве ты не слышишь их? Юнги снова моргает и закрывает рот. Она слушает, наслаждаясь шумом дождя и моря, её чашка уютно зажата в руках, и он не может сдержать дрожь снова. Она тоже их слышит? — В наши дни они взволнованы, — говорит она после, кивая самой себе. — Интересно, почему. Юнги не знает, и иногда жалеет об этом. Старушка издаёт тихий смешок, прежде чем посмотреть на него с чем–то вроде озорства и... нежности? — Не волнуйся, здесь ты будешь в безопасности, они предпочитают оставаться снаружи. Хочешь поесть с нами? Он заикается: — Н-нами? С кем? — и она смеётся. — Мой внук и я, — вздыхает она, нежно качая головой. — Хотя я не уверена, что он вернётся домой сегодня вечером, он не любит гостей. Юнги кивает, не в силах больше ничего сказать — он не понимает, что происходит, — и она встаёт, тихо подходит к плите с тем же чувством спокойствия, которое она излучала с тех пор, как он пришёл. — У нас есть комната для тебя, я сейчас приготовлю ужин. Юнги кивает, и она начинает рыться на кухне. Он молча наблюдает, как она готовит для него еду, вынимая один ингредиент за другим, тихо напевая, и сдерживает вздох. Она ему знакома. Он знает эти руки. Это лицо, эта манера ходить, говорить, действовать — он знает это, он знаетзнаетзнает– Но. Где эти воспоминания? — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? На улице льёт дождь. Юнги может слышать его приглушенный шёпот. Он встаёт и выходит из кухни, чтобы взглянуть на большую гостиную. Здесь тоже высокий потолок. Ставни открыты, но слабый свет ночи снаружи едва проникает в комнату. Всё довольно хорошо обставлено. Он видит два кресла и несколько других предметов старинной деревянной мебели. Три большие вазы из тонкого фарфора полны цветов, они выглядят странно при таком освещении, и Юнги подходит, чтобы потрогать несколько лепестков, слегка дрожа от того, насколько бархатистыми они ощущаются. Они реальны, но похожи на прикосновение призрака. Снаружи гремит гром, на мгновение освещая комнату и рисуя тусклые тени на стенах и полу. В боковой части комнаты перед большим старомодным эркером стоит обеденный стол, и Юнги с замиранием сердца пододвигается ближе, любуясь тёмным видом моря за стеклом. Он знает этот вид. Он совсем другой. Раньше он был ярче. Более солнечным. Позади него раздаётся звук, и Юнги подпрыгивает, когда старушка говорит. — Я знаю, вид не такой красивый, каким должен быть. Он смотрит на неё, потом снова на море и пожимает плечами. — Я не против. Она усмехается и качает головой: — Я уверена, что нет, — прежде чем посмотреть на него: — Сегодня вечером я готовлю картофельное пюре с колбасой, не хочешь помочь мне? — Эм, да, — отвечает Юнги, прежде чем подумать, и она радостно кивает, указывая в сторону кухни. — Хорошо, тогда пошли. На кухне хорошо пахнет. Юнги уже некоторое время по-настоящему не готовил. Старушка не делает ничего из того, что делает он, но Юнги это нравится. Это кажется знакомым. Естественным. Чистя картофель и нарезая его ломтиками, он никогда не ощущал себя в такой домашней и успокаивающей атмосфере, и время от времени украдкой поглядывает на женщину. Она стоит у столешницы, режет лук и наливает воду в чайник. Она напевает во время работы, и Юнги находит это умиротворяющим. Дождь снаружи, кажется, утих, и он очищает оставшуюся картошину, прежде чем передать её старушке, которая благодарит наклоном головы, прежде чем поставить кастрюлю на плиту. Блюдо получилось очень вкусным. Старушка поджарила немного лука, чтобы положить его в картофельное пюре с небольшим количеством молока, а колбаса такая же жирная и вкусная, как Юнги любит. Они едят в тишине. Юнги не может удержаться и время от времени украдкой поглядывает на старушку, и каждый раз она ловит его за этим занятием и ободряюще улыбается, в её глазах всегда присутствует нежность. Юнги не понимает. Он не знает её, и она не знает его: всё это не должно быть таким нормальным. Не это место, не это время, не они вдвоём и не то, что они едят, но Юнги не может избавиться от комфорта и непринуждённости, а также чувства смущения. — Извините меня, — бормочет он, а затем, нахмурившись, смотрит на свою тарелку, прежде чем посмотреть на старушку наполовину умоляюще. — Извините, что спрашиваю снова, но, правда, я знаю вас? Вы кажетесь мне знакомой. Она улыбается и кивает, но Юнги это не успокаивает. — Я бы сказала, что да, знаешь, но, похоже, это не так, — она наливает себе стакан воды и мычит, ласково глядя на него в ответ. — Не бойся, дорогой мальчик, скоро ты будешь в порядке. Это не решает проблему. Ситуация до сих пор странная, и Юнги запутался ещё больше, чем когда-либо. Когда он ложится спать той ночью, после странного ужина и после того, как старушка показывает ему красивую и уютную спальню, он ожидает, что снова проснётся в своей постели в хижине, потому что вся ситуация похожа на сон. Юнги ожидает, что ему, как и всегда, приснятся морские штормы и болезненные крики, но кошмары, похоже, дарят ему покой. Он проводит ночь в таком сне без сновидений, какого у него не было уже очень давно. На следующее утро, когда Юнги открывает глаза, он, как ни странно, знает, где находится. Он думал, что ему всё это приснилось, но это не так, и после быстрого похода в ванную — прямо рядом с его комнатой, её нетрудно найти — он бродит по коридорам поместья с тем же чужим чувством, которое у него было со вчерашнего дня, уставившись на окружение вокруг себя, любуясь видом из окон первого этажа. Море спокойное. Солнце высоко в небе, на горизонте почти нет облаков, и Юнги глубоко вдыхает морской воздух, когда через мгновение открывает окно гостиной. В поместье царит тишина. Он не слышит ничего, кроме шума волны, набегающей на скалу, но чувствует запах моря и солнца. Ветер мягко треплет его волосы, Юнги наклоняется над рамой, чтобы получше рассмотреть сад внизу. Все зелёное, яркое, повсюду цветы. Некоторые из них дикие, некоторые нет. На каменной террасе стоит небольшой железный столик и несколько стульев. Они ржавые, и отсюда ему плохо видно, но Юнги догадывается, что когда-то они были нежно-голубого цвета. Он смотрит на траву и большое дерево, возвышающееся над обрывом сбоку, похожее на большой зонтик с листьями. Это прекрасно, и Юнги закрывает окно, когда уходит, хватает обувь, проходя мимо своей спальни, чтобы тихо пройти в гостиную внизу. Когда Юнги заходит на кухню, надеясь найти старушку, он моргает, обнаруживая здесь вместо этого парня с пляжа. Он завтракает — Юнги думает, что завтракает, — но когда их глаза встречаются, тот хмурится и отворачивается, не говоря ни слова. Он начинает есть быстрее, как будто хочет сбежать. Юнги стоит на месте, разинув рот, не зная, что сказать или сделать. Он слышит несколько шагов позади себя и сдерживает себя от прыжка. — Доброе утро, молодой человек, хорошо спал? Он смотрит на старушку широко раскрытыми глазами, кивает, когда она входит в кухню и смотрит на мальчишку, который отвернулся от них. — И тебе доброе утро, маленькое сердце, ты сегодня плаваешь? Он не отвечает. Убирает посуду обратно в шкаф и уходит, не говоря ни слова, не удостоив никого из них взглядом: просто выбегает из комнаты с громким топотом ног. Юнги провожает его спину взглядом, его грудь сжимается, а старушка разочарованно качает головой. — Мне жаль, — вздыхает она. — Обычно он не такой, но скоро он привыкнет, не волнуйся. — Эм... всё в порядке, — бормочет Юнги. — Но... но что вы имеете в виду, когда говорите, что он привыкнет? Вы думаете, я останусь? Старушка хихикает и ставит тарелку с печеньем на стол. — Только если ты захочешь, но я так поняла, что тебе уже есть где остановиться. Юнги кивает: — Да, — и она мычит. — Ты можешь навестить меня в любое время, когда захочешь. Ты знаешь, как отсюда вернуться в деревню? Юнги не подумал об этом. Он заблудился вчера, и даже не знает, как, чёрт возьми, здесь оказался. Он хмурится и поджимает губы. — Я так не думаю. — Это то, чего я боялась, — улыбается она. — Есть тропинка, просто иди по ней, но, конечно, ты можешь оставаться и здесь, сколько захочешь. Уверена, что маленькое сердечко, по крайней мере, попытается быть милым с тобой. Юнги фыркает и, нахмурившись, выглядывает в окно кухни. — Что я вообще сделал? Старушка только грустно улыбается, и всё. Он съедает своё печенье и уходит через час. Он не возвращается в поместье в течение следующих двух недель. Не слушает волны, хотя они умоляют его вернуться туда. Курение помогает, и дни проходят как в тумане. Юнги интересуется деревенской гаванью и множеством пришвартованных там кораблей с их багажом, полным истории и воспоминаний. Моряки сначала не оценивают его присутствие, ведь он пробыл здесь всего около месяца, и они не хотят, чтобы кто-то малознакомый был рядом с их оборудованием. Они начинают терпеть его после того, как Кэллен врывается в гавань со своим обычным энтузиазмом и убеждает их, что Юнги не представляет угрозы. Она первая вступает в разговоры и следит за тем, чтобы он не выставлял себя дураком. Всё заканчивается тем, что Юнги помогает грубому мужчине починить старый двигатель в конце дня, и после этого другие рыбаки становятся к нему немного теплее. Если только несколько переброшенных фраз друг другу и резкие хлопки по спине можно было назвать таковыми. У Юнги потом очень сильно болела спина. Но ему нравится слушать их истории. Ночью, после долгого дня в море, моряки собираются в баре, чтобы поделиться рассказами и песнями о море и старых временах, когда оно было сильнее и ещё не внушало страх. Однако Юнги подозревает, что эти люди до сих пор боятся и уважают эти воды, поэтому он остаётся за их столом, чтобы подслушивать их россказни, произнесённые с чем-то вроде ностальгии. Их истории знакомы всем, как и многое в этой деревне, и они почти отвлекают Юнги от мыслей о поместье, ожидающем его там, наверху, и о море, всё время шепчущем на ухо. Однако это длится недолго, и вскоре Юнги приходится бороться с желанием, надевая наушники ночью и даже иногда днём, когда покидает деревню, чтобы сфотографировать окружающие его пейзажи. Юнги до сих пор не может выглянуть в окно, он никогда не решается на это. — Эй, Юнс, пришлёшь фотографии своей волшебной страны? — Заткнись, Хобс, здесь нет магии. Юнги вздыхает. Хосок снова написал сегодня утром. Как дела сегодня, Юнс? Юнги отвечает, что всё нормально, что собирался пойти на пляж, чтобы сделать несколько снимков, так как небо сегодня ясное, и он уже достаточно насмотрелся на гавань и равнины. Хосок сказал ему быть осторожным — не утони и бла–бла-бла — и иногда Юнги хочется, чтобы его друзья просто забыли о нём на день или два: настолько, чтобы ему не приходилось думать о том, чтобы постоянно беспокоить их. — Почему ты всегда ведёшь себя так, будто мы тебе мешаем? Дело не в том, что они ему мешают. Голоса друзей только добавляют шума ко всему прочему, а у Юнги и так всё время болит голова. Они не могут перестать говорить, задавать вопросы и беспокоиться о его здоровье, хотя было бы лучше, если бы они просто заткнулись. И позволили бы Юнги делать своё дело. Нет, он ещё не сошёл с ума, дайте ему немного времени. Юнги снова вздыхает и оглядывается вокруг. Пляж пуст. Как и всегда. Он стоит босиком на песке. Щекотно. Ему раньше нравилось играть с ним, и он не знает, что делать с этой информацией. Волны сегодня не слишком громкие. Шёпот всё ещё слышен, но уже тише. Это хорошо. Юнги взял с собой фотоаппарат. Он свисает с шеи, покоится на груди, как утешительный груз. Ноги замёрзли от волн и ветра, но он не возражает. Он уже некоторое время ходит по краю пропасти. Моряки не говорят с ним об этом, но Юнги понял, что они избегают пляжа почти так же сильно, как и поместье. — Слишком высок шанс с ним встретиться, — сказали они однажды, когда думали, что Юнги не слышит. Однако он услышал, и его мозг немедленно ответил на вопрос, с кем с ним. Парень с пляжа. Внук старушки. Мальчик-ведьма. С тех пор Юнги безумно сильно хотел посетить пляж. И сейчас он здесь. Холодно. Ветрено. Хорошо. Юнги улыбается, хоть и не знает почему. По краям глаз не так уж и много теней, и это радует. В конце пляжа, рядом с обрывом, кое-кто есть. Юнги знает, кто это, и ему интересно узнать, что он забыл здесь в такой час. Юнги прибавляет шаг и раздумывает над тем, что скажет ему, когда их глаза снова встретятся. Не знает даже, может ли доверять своему языку, чтобы не показаться дураком. Юнги ни разу не смог произнести ничего конкретного, потому что слова, кажется, не хотят срываться с языка, стоит им встретиться. Парень сидит на старом бревне в свете заката. Он склонился над чем-то на своих коленях, его волосы закрывают лицо, и Юнги пробирает дрожь, когда видит, что на нём нет ничего, кроме рубашки и шорт, как будто сейчас жара. Юнги, в отличие от него, приходится носить куртку, чтобы не окоченеть на месте. Парень даже не вздрагивает, когда Юнги подходит ближе, и не обращает внимания, заставляя думать, что не слышал, как к нему подошли. Он рисует. Юнги не знает что именно, потому что с такого ракурса не видно, но парень сосредоточен. Его рука летает по бумаге точными рывками, карандаш зажат между пальцами, как будто он злится на изображение, которое создаёт. Юнги остаётся стоять, спокойно наблюдая, пока тот не поднимает голову и не хмурится на него. — Что? Юнги моргает. Он никогда не слышал голоса парня, но это звучит знакомо. Юнги не может не заикнуться, едва понимая, что говорит. — Что–? Эм... что ты рисуешь? Собственный голос звучит странно, сдавленно, и мальчишка приподнимает бровь, фыркая: — Подойди и посмотри сам, — одновременно подзывая поближе. Юнги следует его словам, хоть и нерешительно. Парень не смотрит на него, остаётся сосредоточенным на рисунке, и Юнги осторожно наклоняется через его плечо, чтобы посмотреть. Это корабль. Древний корабль, похожий на те, на которых плавали пираты; те, которые Юнги мечтал увидеть, когда был маленьким. Этот корабль затонул. На нём и вокруг него водоросли, и он выглядит поврёжденным, почти сломанным, как будто утонул в проклятой части океана. Мальчишка хорош в искусстве. Рисунок абсолютно реалистичен, а работа с растушёвкой потрясающая даже карандашом. Юнги присвистывает: — Это удивительно, — и парень поднимает бровь, едва скрывая ухмылку. — Конечно, ведь что ты можешь знать об искусстве? Теперь Юнги знает, что этот засранец пытается его задеть — что такого он сделал, чтобы тот так с ним поступал? — но предпочитает не обращать на это внимания и только хмыкает, вставая и пожимая плечами. — Ну, специальность по изобразительному искусству могла меня кое-чему научить. Мальчишка отвечает не сразу, и Юнги считает это победой. Тот кажется задумчивым, надувает губы, глядя на море перед собой, как будто это причина того, по которой его поведение не выводит всех из себя, как он, должно быть, думает, прежде чем нахмуриться сильнее и снова взглянуть на Юнги. — Ты умеешь рисовать? Юнги качает головой: — Нет, я фотограф. — Типа, профессионал? — отвечает парень, ещё раз недоверчиво приподняв бровь, и Юнги ухмыляется. — Да, ребёнок, профессионал. Наступает пауза, море тихо рокочет, и мальчишка задумчиво смотрит на свой рисунок, прежде чем проворчать: — Я не ребёнок. Мне двадцать четыре. Юнги пожимает плечами и ухмыляется: — Мне двадцать восемь, ты для меня ещё ребёнок. Парень щёлкает языком: — Отстань, — на что Юнги поднимает бровь. — Вот как ты разговариваешь со старшими? Твоя бабушка, должно быть, беспокоится о тебе. — Да, — фыркает он. — Она всегда беспокоится, но она доверяет мне, так что я не против. Плечи Юнги опускаются, он мычит, глядя на море и на то, как волны набегают на берег почти ленивым движением. Он думает о своих родителях, своих друзьях, всех, кого знает, и хмыкает, кивая самому себе, когда горький привкус появляется во рту. — Тебе повезло. Не позволяй ей потерять его. Доверие в наши дни стоит слишком дорого, чтобы тратить его впустую, когда ты ещё молод. Парень снова смотрит на него, и в его глазах появляется любопытство, когда он говорит: — Почему ты так говоришь? Юнги глубже зарывает пальцы ног в песок. — Когда ты молод, тебе больше всего нужны те, кто будет помогать, а потом они становятся душными и властными, стоит им перестать доверять тебе идти дальше без них. Они могут быстро заставить тебя потерять всякое доверие к себе. — Говоришь по собственному опыту? В голосе парня слышна серьёзность, его взгляд притягательный, тёмный и глубокий. Юнги кивает, не говоря ни слова. Однако тот понимает, и секунды проходят спокойно, пока он не вздыхает, отодвигаясь на бревне, чтобы у Юнги было немного места. — Давай, садись, ты заставляешь меня чувствовать жалость к тебе, пока ты продолжаешь стоять. Юнги ухмыляется и садится рядом, чтобы поближе рассмотреть рисунок: — Ты сам это придумал? — Нет, — мальчишка качает головой. — Я видел это. — В кино? Юнги на самом деле не понимает, где парень мог видеть такое — похоже, корабль затонул посреди океана, — и тот делает паузу, прежде чем пожать плечами. — Да, типа того. Он не объясняет большего, и Юнги понимает намёк: не спрашивает, где мог видеть этот корабль, а просто молчит и тратит секунду, чтобы искоса взглянуть на сосредоточенное лицо мальчишки. Черты его лица резкие, но нежные. Он не выглядит на свой возраст, едва старше восемнадцати. У него довольно большой нос, но это придаёт детский вид форме его глаз и губ, а общий вид дополняется длиной волос и здоровым загаром кожи. Кажется, парня не беспокоят холод и ветер, и теперь, чувствуя чужое тепло, Юнги понимает почему. На чужих запястьях браслеты из бус, сделанных либо из дерева, либо из чего-то вроде морских ракушек. Они облегают руку и явно являются кропотливой работой. Юнги не может избавиться от ощущения, что знает этого мальчишку, но уверен, что никогда в жизни не видел кого-то похожего на него. Он бы запомнил. У Юнги всегда была хорошая память на красивых людей, и этот парень, безусловно, красив. Юнги хотел бы сфотографировать его, если бы был одним из тех, кто увлекается портретами. Он сдержанно морщится. В последний раз, когда он хотел кого-то запечатлеть на плёнке, был Хосок. Неудивительно, что он никогда не фотографирует людей. Минуты проходят в приятной тишине, пока Юнги не вздыхает и не хватает фотоаппарат, чтобы спокойно щёлкнуть открывающийся вид. Как бы это ни было красиво, он мало что может сделать, сидя на бревне с кем-то рядом — независимо от тепла и знакомого присутствия — и в какой-то момент мальчишка цокает, пристально глядя на него, когда Юнги делает ещё один снимок. — Ты можешь перестать двигаться? Отвлекаешь. Юнги приподнимает бровь. — Ты тот, кто предложил сесть, так что не жалуйся. Парень хмурится: — Заткнись, ты мешаешь мне. — Не моя проблема, — Юнги пожимает плечами, едва скрывая усмешку. — Уходи, если тебе что-то не нравится. В ответ раздаётся ворчание, и Юнги с широко раскрытыми глаза наблюдает, как мальчишка неожиданно садится на песок, ворча себе под нос о неблагодарных старших и глупых стариках, разрушающих его творческое время на пляже. Юнги не может удержаться от смеха себе под нос. То, как парень, кажется, ненавидит его присутствие, но не отталкивает, граничит с милостью. Он ведёт себя так, как будто присутствие Юнги беспокоит, но, с другой стороны, предлагает ему место рядом. Юнги хочет подразнить его по этому поводу, но чувствует, что это не очень хорошая идея, учитывая, что они только что встретились. — Я так и не спросил, — говорит он, делая незаметный снимок, в кадре которого отчётливо видна чья-то голова: — Как тебя зовут, ребёнок? Мальчишка отвечает не сразу. Юнги помнит, что старушка в поместье никогда не называла его по имени, только маленьким сердечком, что очень мило, но не подходит для двух незнакомцев. Парень, кажется, сдувается на долю секунды, восстанавливая своё невозмутимое самообладание и возвращая карандаш на бумагу на коленях, как будто ничего не случилось. — Чонгук. Юнги мычит. Чонгук. Азиат, как и он. Знакомый, как и всё здесь. Слишком знакомо, но разве это удивляет? Комфортно. Голова снова начинает болеть. Он не показывает этого и кивает. — Я– — Юнги Мин. Я знаю. Он приподнимает бровь. — Знаешь? Мальчик — Чонгук — пожимает плечами, но не смотрит на него. — Да, слышал, как жители деревни говорили о тебе, когда я спустился. Нана тоже тебя упомянула. Странно. Юнги снова напевает и смущённо наклоняет голову. — Ладно, в этом есть смысл. — Хочешь прийти на ужин? Юнги моргает и снова поднимает бровь. Чонгук сейчас не смотрит на него, поглощённый своим рисунком, но Юнги видит, как он почти ничего не делает, его карандаш только скользит по поверхности, а вся его поза напряжённая. Он просто притворяется, а на самом деле ужасно нервничает. Шёпот такой тихий, что Юнги интересно, не Чонгук ли тот, кто заглушает их, и усмехается про себя. Неважно, что они молчат. Ему ясно, чего они хотят, и не может понять, должен ли сожалеть, потому что он и Чонгук собираются подать им это на блюдечке. — Ты уверен, что мы успеем до того, как твоя бабушка закончит готовить? Лицо Чонгука загорается, и Юнги понимает, что только что ввязался во что-то гораздо большее, чем он предполагает. Юнги начинает чаще приходить в поместье. Он уходит из дома ранним утром, проходит мимо бара и гавани, чтобы поболтать с Кэл и помочь морякам, прежде чем они уйдут, чтобы провести ещё один день в море, а затем направляется прямо на пляж. Его зовёт море, и Юнги знает, что Чонгук тоже там. Он не знает, ждёт ли его мальчишка, но предпочитает думать, что, возможно, он не является единственным, кто чувствует, что они знают друг друга уже давно. Чонгук интересный парень. Каждый раз, когда Юнги присоединяется к нему на пляже, он выглядит так, будто его раздражает само присутствие старшего, но после минуты, проведённой за беседой о том, что Чонгук рисует или что Юнги сегодня делал, мальчишка никогда не упускает случая предложить отвести его в хорошие места, чтобы пофотографировать, а затем предлагает остаться на ужин. Конечно, Юнги никогда по-настоящему не пытается отказаться. Несмотря на всё, что говорят жители деревни, ему нравится поместье. Там тихо. Никаких теней или нежелательного шёпота в его ушах. Хорошо. Расслабляюще. Если люди и замечают изменение распорядка дня Юнги, то не говорят об этом. В конце концов, Юнги всё ещё не один из них — независимо от того, что Кэл и правда пытается этот факт изменить, когда он время от времени заходит выпить с остальными жителями дервени, — и ему всё равно, что его оставили в стороне, пока имеет возможность провести некоторое время в поместье и помочь бабушке Чонгука. Чонгук знает этот район как свои пять пальцев. Первые дни он расспрашивает о местах, где Юнги уже побывал, мычит, когда одобряет выбор, и морщится в ином случае. Юнги никогда не понимает, почему тому не нравятся некоторые места, хотя лично он считает их довольно интересными, но никогда не переспрашивает. Он понимает, что есть некоторые вещи, на которых Чонгук не будет зацикливаться, и это нормально. У него тоже есть парочка таких. В какой-то момент Намджун начинает писать чаще. Что делал сегодня? Как там погода? Ты встречал каких-нибудь крабиков? Юнги не против писать Намджуну. Это проще, чем написать Чимину. И намного проще, чем написать Хосоку. Переплыть канал было бы проще, чем написать ему. Хотя Юнги не часто берёт с собой телефон. Слишком много шума и прочего. Чонгук не осуждает его. Он тоже его не берёт. Они не всегда ведут разговоры. Чонгук часто водит его по равнинам, заставляет ходить по маленьким грунтовым тропинкам вокруг поместья, чтобы добраться до мест, о которых мало кто должен знать. Он не носит обувь, и Юнги морщится каждый раз, когда они натыкаются на каменистый участок, видя, как парень ступает по нему, не моргнув и глазом, и ворчит на мальчишку. Чонгук ухмыляется и дразнит по поводу нежных ног, но это довольно легко. Им не нужно разговаривать, чтобы снять витающее в воздухе напряжение, и Юнги благодарен за это. Когда он с Чонгуком, вокруг всегда тихо. Он не уверен, что тот осознаёт, какое влияние он оказывает на тени Юнги, но это отличное время, чтобы насладиться каждой секундой, которая не требует от нужды проверить своё окружение дважды, прежде чем продолжить идти по тропинке. — Эй, хён, хочешь посмотреть на лошадей? — Конечно, ребёнок, — пауза. — Почему хён? Чонгук пожимает плечами. Он не смотрит на него. — Не знаю, ты же кореец. И старше. Поэтому хён. — Хорошо. — Хорошо? — Да, ладно. Чонгук улыбается. — Круто. Чонгук не задаёт ему вопросов. Не просит ответов, которые Юнги не может и не хочет давать, не ожидает, что старший будет действовать определённым образом или скажет определённую вещь в той или иной ситуации. Это просто. Тепло. Естественно. Юнги это нравится. Когда их исследования подходят к концу, они всегда возвращаются в поместье. Бабушка Чонгука всегда там, чтобы открыть дверь, так естественно, как будто она знала, что они вернутся. Остаток вечера всегда проходит за разговорами обо всём и ни о чём, пока готовят ужин и едят. Юнги не хочет уходить, но всё равно прощается. — Вы всегда жили здесь, на утёсе? — Большую часть моей жизни, да, но маленькое сердце жил со своим отцом, а потом стал жить со мной. — Почему? — Видишь ли, маленькое сердце никогда не был в хороших отношениях со своим отцом, и он предпочёл покинуть их дом в городе, чтобы жить со мной, когда стал достаточно взрослым. — Его отец — ваш сын? — Нет, его мама была моей дочерью. Чонгук потерял свою маму. — Ты не должен отталкивать её вот так, она не будет здесь вечно, понимаешь? Заткнись. Лето, похоже, в какой-то момент настигает и этот район. Юнги не придавал этому большого значения. Жители деревни не ходят на пляж, предпочитая ручей рядом с гаванью, когда им нужно воспользоваться водоёмом для чего-то, кроме рыбалки. Юнги ни разу не видел, чтобы в море плавал кто-то ещё, кроме Чонгука. Да, кстати, Чонгук. Юнги ждёт его. Сегодня он сказал, что ему нужно показать кое-что особенное, и Юнги чертовски взволнован, хотя никогда не признается в этом вслух. Чонгук всегда показывает ему хорошие места. Он сидит на бревне, где они впервые заговорили. Ветер мягко треплет волосы, и шёпот моря доносится до Юнги, когда он рассматривает поместье на берегу моря. Вокруг него снова туман, хотя небо довольно ясное. Он подозревает, что вид снаружи всегда размыт из-за морского воздуха, несущего этот сверхъестественный туман, окутывающий дом. Гул моря спокойный. Юнги заметил, что в течение некоторого времени оно не было особо взбудоражено. Хотя шёпот всё равно гипнотизирует. Юнги легко теряется в нём, стоит ему остановиться и просто слушать. Ему всегда требуется некоторое время, чтобы прийти в себя позже. Это как песня крысолова, убаюкивающая его, чтобы увести прочь. Вот как он всегда думал. — Не слушай это, он не твой друг. Хотя сейчас Юнги не считает это чем-то плохим. Наоборот, расслабляющим. Он снова босиком. Прилив низкий, волны далеко, но он слышит, как они поют, и закрывает глаза. Песок мягкий на пальцах ног и подошвах. Он никогда не обращает внимания на гул земли, потому что он тихий и малозаметный, но он существует, Юнги чувствует его и наслаждается этим так же сильно, как и волнами. Чонгук еще не пришёл. Он опаздывает, и Юнги ждёт с закрытыми глазами, пока ветер, море и земля поют ему, наполняя его музыкой. Юнги слушает и ждёт, море тянет его вверх, зовет всё дальше и дальше от берега. Юнги делает шаг, так и не открыв глаза. Песок щекочет пальцы ног, и он прислушивается, идёт вперёд и ждёт, пока море притягивает к себе всё ближе и ближе. Музыка становится громче, и Юнги продолжает ей наслаждаться — разве может быть по-другому? Тихая песня, нежная, песня любви. Юнги знает её. Ему знакома мелодия, он знает ноты, потому что пел их, когда был маленьким. Он знает этот ритм, знает его цвет — знаетзнаетзнает — это так знакомо и безопасно, что Юнги почти помнит. И ветер поёт, и земля дрожит, и море зовёт, и– И– — Не слушай это, он не твой друг. — Но почему? Юнги открывает глаза и замирает. Чонгук выходит из волн, как призрак из сна, и Юнги смотрит, как он медленно направляется к нему. С него капает вода, его прерывистое дыхание становится громче, чем шум моря в ушах. Когда Чонгук подходит достаточно близко, Юнги может видеть, как его одежда прилипает к телу, а длинные волосы — ко лбу. Он молча наблюдает, когда Чонгук останавливается перед ним, опуская руки за колени, чтобы отдышаться, прежде чем с ворчанием вытянуть руки и ухмыльнуться, указывая на скалу. — Пойдём, хён. Юнги кивает и следует за ним. Они молча идут под шум волн. Чонгук держит ноги в воде. Юнги — нет. Он предпочитает держать рот на замке, и Чонгук вздыхает. — Ты не собираешься спросить меня, откуда я пришёл? Юнги смотрит на Чонгука. Изучает его лицо и то, как он решительно смотрит на скалу перед ними, даже не скрывая того факта, что не хочет встречаться глазами. — Нет, если ты не хочешь об этом говорить. Чонгук смеётся — он звучит так, будто не верит, но Юнги не уверен, — и их взгляды наконец встречаются. Чонгук сияет с такой яркостью, какой Юнги не видел раньше. — Ты действительно не меняешься, да? — Ты не знаешь меня достаточно долго, чтобы знать, изменился ли я. Это бутылка, брошенная в море, но он не против. Чонгук снова смеётся, и улыбка выглядит почти что грустной на таком красивом лице. — Тогда поторопись, старик, мне нужно тебя кое с кем познакомить. Обычно они идут по одной из грунтовых тропинок, ведущих к поместью, но не сегодня. Юнги следует за Чонгуком к подножию скалы и задаётся вопросом, с кем тот хочет его познакомить в таком месте. Вскоре младший взбирается выше и начинает пробираться по краю обрыва. Юнги корчит лицо, когда Чонгук оглядывается на него и ухмыляется. — Давай, неженка! Ты ничего не увидишь, если останешься стоять там. Юнги хмурится и ругается себе под нос — чёрт, он же босиком! Однако для засранца, идущего впереди, это, похоже, не проблема. Юнги продолжает сыпать проклятиями, когда неуклюже лезет наверх, морщась и шипя каждый раз, когда ступает на что-то скользкое или острое. После десяти минут скалолазания они достигают ручья. Юнги тяжело вздыхает, когда видит, что Чонгук разговаривает с кем-то у воды — он уже там, маленький засранец. Он пытается быстро спуститься со скалы, на которой находится, издавая довольно непристойное ругательство, когда в процессе наступает на какие-то гнилые водоросли. Смех, который Юнги слышит от Чонгука и незнакомки, почти заставляет его подпрыгнуть, а кожа начинает необъяснимо покалывать. — Это он, Чонгук-и, он? — спрашивает глубокий женский голос, и Чонгук ещё немного посмеивается и кивает. Он улыбается, когда Юнги подходит к ним ближе, сердито бормоча себе под нос про водоросли и скользкую хрень под ногами. — Да, это он, — его глаза сияют, когда он смотрит на Юнги, указывая на край ручья. — Хён, позволь мне представить тебе мою старую подругу, Ойрё. Юнги кивает, и ему приходится дважды моргнуть, когда его взгляд падает на женщину, купающуюся в воде. Она красива. Дыхание захватывает почти неестественным образом, когда она смотрит на Юнги с мягкостью и нескрываемым интересом. У неё смуглая кожа, глаза золотистого цвета, а длинные, тёмные и вьющиеся волосы падают ей на плечи, когда она кладёт голову на скрещенные предплечья. Из неё тоже получилась бы потрясающая модель, но у Юнги нет времени тщательно обдумать эту мысль, прежде чем Чонгук прочищает горло и смотрит на него почти укоризненно. — Ты можешь немного сосредоточиться? Я ещё не закончил вас представлять, — он оглядывается на женщину. — Ойрё, это хён. Ты хотела, чтобы я представил своего нового друга, довольна? Юнги не знает, стоит ли кому-то из них обижаться, и женщина смеётся, игриво щелкая Чонгука по руке и бросая на Юнги озорной взгляд. — Не будь таким, милый, ты не можешь держать их всех при себе, девочки будут в восторге, когда я им расскажу. Чонгук корчит гримасу. — Я действительно не хочу, чтобы ты им рассказывала, но, думаю, я не могу тебя остановить, да? — Нет, не можешь, — самодовольно отвечает та, прежде чем улыбнуться Юнги. — Я рада, что ты здесь. Мы отчаянно хотели, чтобы маленькое сердце нашёл себе друга. Расскажешь немного о себе? Юнги моргает. Он не понимает, что здесь делает и зачем Чонгук привёл его, но отвечает прежде, чем осознаёт это: — Я... эм, фотограф. Специализировался на искусстве и сейчас в отпуске. Кого ты имела в виду под «мы»? Женщина смеётся. — Я и мои сестры, мы так долго ждали тебя и... — Ойрё! Чонгук пристально смотрит на неё, и она застенчиво улыбается, с ухмылкой ущипнув его за щёку. — Я знаю, маленькое сердечко, я просто взволнована. Юнги хмурится. — Ты живёшь где-то поблизости, Ойрё? Я никогда не видел тебя в деревне. — Да, можно и так сказать, — отвечает она, пристально глядя на него. — Мы немного похожи на леди Нано, деревня не особо нас любит, но мы иногда приходим повидаться с маленьким сердечком. Мы его обожаем. Чонгук стонет, а Юнги улыбается, когда видит, как краснеют его щёки. Он оглядывается на Ойрё. — Понимаю, его компания довольно привлекательна, хотя он был бы ужасным домашним животным, — Чонгук пристально смотрит на него, и ухмылка Юнги становится шире. — Он из тех, кто жуёт твои кабели и мочится на чистое белье, если ты понимаешь, что я имею в виду. Женщина смеётся, когда Чонгук показывает ему палец, надувает губы и бормочет что-то себе под нос. — Ты действительно не изменился, — на выдохе произносит она, почти проглатывая воду из реки, когда пытается отдышаться. Юнги поднимает бровь. — О чём ты? Ты меня не знаешь. Она улыбается, и её взгляд смягчается: — Мы знаем тебя, но не волнуйся, скоро и ты нас узнаешь. Позже Чонгук уговаривает Юнги пойти помочь его бабушке, пока обсуждает некоторые личные вещи с захватывающей дух женщиной. Он соглашается со странным чувством в груди, подслушивая их так долго, как только может, когда поднимается на скалу, чтобы вернуться на пляж. Юнги почти ничего не слышит, но то, что всё-таки достигает его ушей, только затягивает узел у него в животе. — Ты был прав, Чонгук-и! Он такой же! Он не останавливается и продолжает путь наружу. Когда бабушка Чонгука встречает Юнги у двери, он ничего не говорит о женщине в ручье. Они готовят тушёную говядину с морковью и картофелем, что является редкостью, так как обычно едят свинину или курицу. У бабушки Чонгука есть загон, где она держит дюжину цыплят, а также гусей. У них всегда есть свежие яйца по утрам, но Юнги ещё не посчастливилось их попробовать. Чонгук присоединяется к ним через полчаса. Он улыбается, и старушка приветствует его, нежно взъерошивая ему волосы, пока Юнги присматривает за тушёным мясом. — Здравствуй, дорогой, хорошо провёл день? — Да, — отвечает Чонгук, нежно поцеловав её в лоб. — Был у Ойрё, она сказала, что шторма не будет около четырёх-шести дней. Старушка мычит: — Хорошо — прежде чем взглянуть на Юнги: — Не хочешь остаться на ночь, Юнги, дорогой? Он моргает. Она никогда не предлагала. — Эм... не знаю? Чонгук вмешивается с фырканьем: — Знаешь, тебе не обязательно убегать, как незнакомец, каждый раз, когда приходишь. Старушка хмурится: — Чонгук! — и тот фыркает. — Что? Это правда, он никогда не остаётся! Она замолкает и качает головой: — Потому что ты никогда не предлагаешь ему, глупый мальчишка, — прежде чем улыбнуться Юнги в ответ: — Ты хотел бы остаться, дорогой? Твоя комната уже готова. Юнги снова моргает. Он не знает, должен ли остаться — нет никаких теней, никакого шума, боже, пожалуйста, позвольте остаться здесь навсегда, — но кивает, облизывая губы, когда Чонгук пристально смотрит на него. — Да, полагаю. Вы уверены, что не против? — Конечно, нет, — тепло отвечает старушка, и Юнги кивает. — Хорошо, тогда я останусь. Чонгук улыбается — ярко и широко. Чёрт возьми, он симпатичный, — и Юнги спокойно сидит за столом, когда тушёное мясо приготовилось и пришло время кушать. Пахнет вкусно и аппетитно. Чонгук вздыхает, когда ставит свою тарелку на стол. — У любого пользователя инстаграма заурчало бы в животе от такого. Мне следовало взять телефон. Юнги моргает: — У тебя есть телефон? — младший поднимает бровь, беря в рот картофелину. — Да, конечно. И ноутбук, и телевизор, что тебя удивляет? Юнги сводит брови к переносице и смотрит в свою тарелку. Что-то тревожное поселяется в его животе, когда он пробует вкусное мясо. — Не знаю. Ты никогда не берёшь его с собой. Чонгук пожимает плечами: — Ты тоже, — и Юнги хмурится ещё сильнее. — Да, но ты-то по какой причине? — Слишком шумно. Что? Юнги снова моргает и смотрит на Чонгука с полным ртом моркови. — Что ты имеешь в виду? Чонгук снова пожимает плечами, открывая рот, чтобы ответить, но его бабушка резко прерывает его: — Осторожнее с тем, что ты говоришь, дорогой. — Я знаю, — отвечает Чонгук, нахмурившись так же, как и старушка. Замешательство Юнги растёт, когда они, кажется, ведут молчаливый разговор, пристально глядя друг на друга. Это длится недолго, их глаза метают молнии, но старушка сдаётся первой, и Чонгук вздыхает. — Здесь слишком шумно, и телефоны никогда не умолкают. Это нихрена не объясняет и не отвечает на вопрос какого хрена? — но Юнги почти боится понять, что Чонгук имеет в виду. Он не отводит взгляд от младшего, разинув рот. Чонгук поднимает бровь, глядя в ответ и прожёвывая кусок мяса. — Что? — Ты их слышишь? Чонгук моргает, в его глазах появляется что-то странное, когда они устанавливают зрительный контакт. — Слышу что? Сердце Юнги начинает биться быстрее. — Телефоны, море, ветер, всё это, ты слышишь? — О чём ты говоришь, Юнги, дорогой? — тихо спрашивает старушка. Юнги едва слышит её из-за оглушительного звука своего сердца, стучащего в ушах. Чонгук выглядит потрясённым, почти таким же, как и сам Юнги. Он не может видеть ничего, кроме его лица, когда старушка зовёт его; не видит ничего, кроме того, как глаза Чонгука комично расширяются, прядь волос падает на нос, когда губы медленно приоткрываются от удивления. Сердце Юнги колотится, он пальцами стаскивает скатерть под ладонью, зрение расплывается, когда Чонгук смотрит на него одинаково испуганными глазами. Он тоже их слышит? Он тоже их видит? Он может– — Юнги, прекрати повторять это! Ты болен! — Юнги, остановись! Ты сошёл с ума! — Юнги, ты– — Юнги– — Юнги! Он ахает, потом моргает и снова ахает. Он не дышал. Его сердце отбивает бешеный ритм, Юнги чувствует, как кровь бьётся в его теле от головы до кончиков пальцев. Пахнет морем. Что-то солёное. Слёзы. Он плачет? — Юнги! Эй! Чонгук что-то говорит ему. Его лицо прямо перед лицом Юнги. Он такой красивый. Почему Юнги думает об этом? Чонгук выглядит испуганным. Почти в ужасе. Его глаза кричат от эмоций. Он выглядит так, словно только что увидел смерть. Юнги не может дышать. — Почему– почему ты напуган? Чонгук моргает, а после его улыбка становится почти болезненной, он хватается рукой за плечо Юнги, когда старший снова пытается научиться правильно дышать. — Почему я напуган? Это то, о чём ты спрашиваешь? Серьёзно? — Чонгук усмехается, и Юнги хочет прикоснуться к его щеке и почувствовать тепло под своей ладонью. — Юнги, ты перестал дышать! Он моргает: — Разве? — и Чонгук хихикает, затаив дыхание. — Да, — он хватает Юнги за руку. — А теперь давай, вдох и выдох, хорошо? Ты ещё не доел свою тарелку. Это правда. Его тарелка почти полна. — Ты напугал нас, дорогой, тебе лучше? Это бабушка Чонгука. Она не сдвинулась со своего места, но в её глазах беспокойство. Юнги немного отрывисто кивает. — Эм, да? Я думаю. А вы? Она улыбается почти печально: — Да, всё в порядке. Мне жаль, что мы тебя напугали. Думаешь, ты сможешь продолжить разговор? Разговор? О чём– Ах, да. Шум. Глаза Юнги снова расширяются, и Чонгук, кажется, готов снова подбежать к нему, прежде чем он кивает, заставляя себя расслабиться. — Да, думаю, да. Старушка мычит: — Хорошо, — прежде чем вздохнуть, взглянув на своего внука с чем-то, что Юнги определяет как разочарование. — Маленькое сердечко спрашивал, можешь ли ты тоже что-то слышать. — Эм, нет. Это я его спросил, — отвечает Юнги, хмурясь, и она улыбается. — Да, конечно, но ты можешь ответить на вопрос? Ответ кажется очевидным, и Юнги не хочет этого говорить. Вместо этого он смотрит на Чонгука, облизывая губы. — Почему ты не сказал мне, что тоже их слышишь? — Почему ты мне не сказал? — стреляет в ответ Чонгук, и Юнги хмурится. — Мне неоткуда было знать, что ты не назовёшь меня сумасшедшим. Чонгук хмурится, застигнутый врасплох, и его бабушка снова вмешивается: — Почему мы должны называть тебя сумасшедшим, дорогой? Я говорила тебе, что слышу их в первую ночь, когда ты пришёл. Почему? спрашивает она. Юнги хочет рассмеяться, но вместо этого усмехается: — Потому что я не был уверен. Все всегда так говорили. — Кого ты имеешь в виду под всеми? — спрашивает Чонгук, в его голосе звучит недоверие, и Юнги пожимает плечами. — Врачи. Мои друзья. Мои родители. Все. Наступает пауза. Юнги смотрит на эркерное окно, но не на улицу. Он никогда не смотрит на улицу. Сможет ли он вообще когда-нибудь это сделать? — Они заставили тебя обратиться ко врачу? Чонгук. Он звучит подавленно. Печально. Юнги смотрит на него и видит боль на красивом лице. Старушка тоже кажется грустной, но никто из них не смотрит в ответ. Они кажутся пристыженными; глаза прикованы к столу и почти пустой тарелке. Юнги поджимает губы, сжимая кулаки на джинсах. — Сейчас всё нормально. Я перестал им верить, когда ушёл из дома, и теперь со мной всё в порядке. Он думал, что эти слова облегчат боль на их лицах, но это не так, и Чонгук хмурится. — Нет. Я видел, как ты никогда не смотришь в окно, хён, ты не в порядке. Юнги ухмыляется, но во рту горько. — В порядке. Мне лучше знать. По крайней мере, теперь я могу слушать. Чонгук не успокаивается — разве не Юнги должен быть расстроен? — и встаёт, чтобы выйти из столовой под озадаченными взглядами бабушки и Юнги. Он слушает яростный топот ног, когда Чонгук запирается в своей комнате, а старушка вздыхает, печально качая головой, когда Юнги смотрит на неё. — Что я сделал? Разве не я должен быть тем, кто вот так срывается с места? Она смотрит на него с грустной улыбкой. — В последнее время ему было тяжело, он чувствует себя виноватым. — Почему? Он не имеет к этому никакого отношения, — с некой резкостью отвечает Юнги, но старушка не обращает на это внимания, и её глаза становятся ещё печальнее. — Ты не помнишь. Что. Ещё раз. Что? — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Глаза Юнги расширяются. Вот почему они кажутся знакомыми. Вот почему поместье, запахи, вид, звуки– Он прерывисто вдыхает. — Я знаю его. Я знаю вас. Вас обоих. Она снова улыбается и с усталым вздохом смотрит в окно. — Ты должен вспоминать сам, но он так старается помочь, бедный мальчик, жизнь действительно к нему не добра. Что это значит? Юнги стискивает зубы и снова сжимает кулаки в джинсах. — Разве не должно быть наоборот? Она смотрит на него с удивлением на лице, и он встаёт. — Я тот, кто провёл большую часть своей жизни, думая, что сошёл с ума. Я тот, кто провёл годы, задаваясь вопросом, что со мной не так, почему я могу слышать то, чего не могут другие люди. Я тот, кто даже не может выглянуть в грёбаное окно, я взрослый мужчина, я должен быть в состоянии это сделать, но нет, это не так! Я тот, кто, блять, не знал, что знаком с вами, пока этот засранец не устроил сцену, потому что я всю свою жизнь принимал лекарства для лечения грёбаных галлюцинаций, которых даже не существует! И я даже не знаю, кто вы такие! Юнги тяжело дышит, у него снова болит голова, и старушка выглядит огорчённой, когда он сжимает губы и снова делает глубокий вдох. Море шумит у него в ушах. Но как? Он думал, что здесь они его не достанут. Плевать, он не будет обращать на это внимания, ему даже насрать на всю эту чертовщину– — Подожди! Юнги, дорогой, подожди, пожалуйста. Его рука хватается за ручку входной двери. Он останавливается. Смотрит на неё через плечо. Она выглядит так, словно вот-вот заплачет. — Пожалуйста, подожди, не уходи, я обещаю, что мы поговорим завтра, останься. Прежде чем он успевает подумать об этом, он уже обнимает её. Запах корицы и стирального порошка наполняет лёгкие, когда старушка сжимает его в ответ своими слабыми руками. Он не отпускает её. Он плачет, и она дрожит в его объятиях. Юнги чувствует себя худшим монстром на земле за то, что заставил её плакать. — Мне так жаль, — тихо всхлипывает она. — Мне так жаль, мой бедный мальчик, прости меня! Юнги не знает, что сказать, не уверен, что сможет выдавить хоть слово из своего сдавленного горла, поскольку изо всех сил пытается держаться на ногах. Старушка сильнее дрожит в его объятиях, и он крепче обнимает её, пока его глаза переполнены мучительными криками его сердца. Как до этого дошло? — Мне так жаль, мы ничего не можем сделать, потому что ты бы снова все это забыл. Я пыталась, клянусь, я пыталась заставить тебя вспомнить, но даже я ничего не могу сделать, пожалуйста, прости меня! Она снова всхлипывает, и Юнги держит её, не говоря ни слова, пока тело в объятиях не перестаёт дрожать. Старушка отстраняется, протирает свои морщинистые глаза, и он пытается сделать то же самое, не выпуская чужую фигуру из поля зрения. Она провожает его в комнату после того, как они успокаиваются, и оставляет одного с лёгкой улыбкой. В её глазах печаль, хотя они оба знают, что слёзы не помогут ни одному из них. Юнги не видит снов. Что это — эффект поместья или его собственное замешательство? Он не знает, и ему плевать. Когда на следующее утро Юнги будит свет, просачивающийся сквозь ставни окна, он остаётся в постели, размышляя, стоит ли ему встать и встретиться лицом к лицу с Чонгуком теперь, когда он немного лучше понимает всё происходящее. В гостиной кто-то есть, когда Юнги спускается позже. Он слышит голоса, но не знает человека, который навещает этот дом в такой час. Юнги идёт по каменной лестнице тихими шагами, стараясь не шуметь. Чонгук ещё не встал, либо ушёл слишком рано. Юнги не слышит его, но может уловить голос старушки вместе с каким-то молодым незнакомцем. Это мужчина. У него глубокий, серьёзный, бархатистый голос, от которого становится не по себе. Юнги не спешит утверждать, что этот человек ему нравится. — Я знаю, что ты здесь, выходи. Он моргает. Незнакомец выглядит молодым, едва ли старше Чонгука. Он сидит в гостиной на одном из кресел перед бабушкой, и они оба смотрят на него. Старушка, кажется, встревожена, и Юнги на секунду задерживает взгляд на лице незнакомца. Он красив, но в некотором смысле опасен, как растение или хищник, что вызывает в животе Юнги странное чувство. Его лицо безупречно, кожа загорелая, черты резкие и симметричные. Вокруг него смертоносная аура, что-то неестественное окружает его фигуру, когда пронзительный взгляд впивается в Юнги. — По-моему, он не похож на страдающего амнезией, — говорит незнакомец, бросая взгляд на старушку через плечо, и та вздыхает. — Пожалуйста, мистер Ким, я же уже объяснила. Юнги хмурится и скрещивает руки на груди. — А ты кто такой? Мужчина оглядывается на него и самодовольно ухмыляется, вставая, чтобы пожать ему руку. — Я Тэхён Ким и старый друг здешней мисс Нано, рад снова вас видеть, мистер Мин. Это почти заставляет Юнги закатить глаза, но он сохраняет невозмутимое выражение лица и принимает рукопожатие. — Взаимно. Я тоже тебя знаю? Мужчина ухмыляется: — Да, — прежде чем хлопнуть в ладоши и посмотреть на бабушку Чонгука: — Теперь, как насчет завтрака? Я уверен, что Юнги здесь умирает с голоду! — Мистер Ким, я не ваша домработница, — упрекает его старушка, нахмурившись, и, о боже, Юнги уже не нравится самодовольная ухмылка этого Тэхёна, когда он направляется на кухню, как будто является здесь хозяином. Старушка следует за ним со вздохом, качая головой. — Давай, Юнги, дорогой, я приготовила булочки этим утром. Юнги фыркает, но ничего не говорит, идёт на кухню, настороженно разглядывая незнакомца. Странное чувство всё ещё с ним, но оно не такое дружелюбное, как это было с Чонгуком. Это абсолютно далеко от понятия «дружелюбие», и Юнги хочет стереть улыбку с этого ненормально идеального лица, поскольку его владелец продолжает вести себя так, будто у него есть полное право быть здесь. — Кто ты такой? — спрашивает Юнги вместо этого, когда садится за кухонный стол, пока бабушка Чонгука наливает чашку чая. Улыбка мужчины становится светлее, если это вообще возможно. — Я, мистер Мин, не человек, если вы намекаете на это. Юнги фыркает и скрещивает руки на груди. — Это я могу сказать и так, а теперь скажи то, чего я не знаю. Мужчина приподнимает бровь и снова ухмыляется, глядя на старушку. — Мисс Нано, вы абсолютно уверены, что он не помнит? Она делает движение, чтобы ответить, но Юнги опережает её, стискивая челюсть, когда его хмурый взгляд становится ещё глубже. — Нет, не помню, спасибо, что ещё раз ткнули на то, что я понятия не имею о происходящем, но было бы лучше, если бы вы просто промолчали. Они оба смотрят на него, не говоря ни слова, более десяти секунд, затем мужчина — Тэхён — прочищает горло и явно пытается подавить улыбку. — Ну, извини. Просто довольно трудно полностью осмыслить факты, так как ты довольно спокойно реагируешь, если верить словам мисс Нано. Юнги приподнимает бровь. — Реагирую на что? — На всё это. Потеря памяти, обычно непостижимая правда о существовании других существ во вселенной, кроме человечества, что-то вроде этого, понимаешь? — Да, — Юнги усмехается. — А также видеть странные вещи и слышать голоса, из-за которых никто не воспринимает тебя всерьёз в течение многих лет. После этого мне больше нечему удивляться. Тэхён фыркает и качает головой: — Конечно. Тем не менее, ты довольно хорошо со всем этим справляешься, — прежде чем отхлебнуть только что налитую чашку чая. — Знаешь, такие примитивные, как ты, обычно не хотят видеть дальше первого слоя, и я думал, ты забыл и об этом тоже. — Примитивные? Первый слой? — Простые человеческие существа. Слепые. Ты же знаешь правила этой игры, — Тэхён напевает и кивает сам себе. — Первый слой — то, что обычные люди видят в мире, всё, что доступно с помощью ваших основных пяти чувств и науки. Чем больше развиты твои чувства, тем больше слоёв ты можешь увидеть. Кстати, твои чувства, должно быть, довольно хорошо развиты, раз ты можешь и слышать, и видеть. Любопытно знать, насколько высоко ты ещё сможешь прыгнуть. Юнги моргает, вцепившись в стол и прикусывая внутреннюю сторону щеки. Что, блять, он только что сказал? — Эм, я не... я не знаю, я игнорирую это большую часть времени. Тэхён, похоже, не осознаёт его проблемы. Возможно, так оно и есть, и именно это заставляет его так часто улыбаться. — Что за упущение. Я уверен, что тебе было бы легче вспомнить, если бы ты слушал. Кажется, ты им нравишься. Юнги не уверен, что это значит, и с глубоким вздохом качает головой, пощипывая переносицу, пытаясь переварить информацию, которая только что свалилась на него из ниоткуда. — Что ты имеешь в виду, говоря, что я им нравлюсь? Тэхён пожимает плечами: — Они разговаривают с тобой. Следуют. Наблюдают. Ты им нравишься, — и Юнги корчит гримасу. — Было бы лучше, если бы они перестали это делать. — Полагаю, ты прав, но этого не случится в ближайшее время, — самодовольно отвечает Тэхён, прежде чем сесть и хлопнуть в ладоши. — А теперь скажи мне, что ты помнишь? Юнги приподнимает бровь и снова скрещивает руки на груди. — Разве я только что не сказал, что ничего? — Я знаю, — отвечает Тэхён, закатывая глаза, — Я говорю о твоих чувствах. Мисс Нано сказала мне, что тебе знакомы некоторые вещи, и я хочу знать, какие именно. Это заставляет Юнги нахмуриться. — Я не знаю. Много из того, что произошло в последнее время? Например, поместье, деревня, пляж и бабушка с Чонгуком? — он хмурится. — И у меня есть сны. Они всегда у меня были, но они никак не помогают. Тэхён улыбается, кивая самому себе. — Что ж, это довольно много. Хорошо, что-нибудь ещё? Юнги пожимает плечами: — Не особо, — и Тэхён хмыкает. — Ладно, заклинание не кажется слишком сильным, — он достаёт бумагу из рукава и что-то нацарапывает на ней с довольной ухмылкой. — Возможно, тебе понадобится небольшая помощь, но я уверен, что Чонгуки с радостью её предложит. — О чём ты? Что он может сделать? Тэхён ухмыляется. — Он должен быть в состоянии немного подтолкнуть тебя, вот что. Позже, когда Юнги возвращается в деревню, голос Тэхёна продолжает всплывать в голове. В конце концов, он так и не сказал, кем является, и Юнги не уверен, что хочет знать. Тени кажутся настороженными на протяжении всего пути. Могут ли они почувствовать отголосок Тэхёна на нём? Воздух хрустящий, с моря дует холодный ветер, и Юнги дрожит, когда заходит в деревенский бар. Кожу покалывает, как только её окутывает теплота помещения. — Доброе утро, мистер Мин! Как дела? Кэллен, как всегда, улыбается, и Юнги приветствует её взмахом руки, подходя, чтобы сесть за стойку, пока она готовит его ежедневный заказ. — Чёрный кофе? — Да, спасибо. — Не за что, молодой человек. В баре сегодня немноголюдно. Матросы, должно быть, уже ушли, и барменша напевает, когда начинает протирать стакан рядом с ним. — Где вы были? Старина Брюс спрашивал о вас. Юнги не хочет отвечать. Он пожимает плечами, и за их спинами раздаётся хриплый смех. — О, я знаю, где был этот парнишка! Снова этот старик. Кэллен пристально смотрит на него. — Может, ты заткнёшься? Я не с тобой разговаривала! Веки старика подрагивают, в то время как его белый пристальный взгляд прикован к лицу Юнги. Юнги хмуро отводит взгляд. Ему не нужно повтора той ситуации, потому что эти глаза хуже всего, с чем ему хотелось бы иметь дело прямо сейчас. Это хуже взгляда Тэхёна и боли Чонгука. — Ты встречался с хозяином побережья, не так ли, мальчик? Юнги не отвечает. Хозяин побережья? Кто это, блять, такой? Тэхён? Он отхлёбывает кофе и игнорирует потрясённый взгляд Кэллена, устремлённый на него. Она что-то шепчет себе под нос, и старик снова смеётся. — Старой ведьмы было недостаточно, как и её несчастного мальчика, а теперь ты встретился с хозяином побережья! Юнги стискивает зубы и заставляет себя сделать ещё один глоток кофе. Кэллен смотрит так, словно у него только что выросла ещё одна голова. — Ты снова ходил в поместье? — Конечно, ходил! — вскрикивает старик, шипя на неё, когда кашляет. — Это всегда будет поместье, до самого конца! Юнги не может дышать. — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Нет, не помнит. Он не может вспомнить, но хочет ли вообще? Вдалеке кто-то плачет, как небо и море. Юнги слышит гром, ветер и дождь, бьющий в лобовое стекло, и ему не хочется уходить, не хочется, не хочется– Он не хочет уходить– Юнги встаёт. У него болит голова. Он снова слышит бушующее море, но не знает, выдумывает ли себе или это просто гул в ушах от усиливающейся боли. Кэллен молчит, выглядя испуганной. Юнги оставляет несколько монет на прилавке, прежде чем взглянуть на низкорослую фигуру старика, свернувшегося калачиком на скамейке в углу бара и скрывающегося в тени, как и всегда. — До какого именно конца? Старый призрак улыбается. Это не что иное, как складка, показывающая чёрные дыры там, где когда-то были зубы. Он издаёт сдавленный смешок — шипящий, как ветер в церкви. — Пока ты не вспомнишь. Юнги вылетает из бара. Он плохо спит. Море продолжает бушевать снаружи — оно плачет — и когда Юнги просыпается, его щёки и глаза болят, как будто он провёл ночь, плача вместе с ним. Он не возвращается в бар, но замечает перемену в атмосфере деревни, когда позже приезжает в город. Люди снова стали относиться к нему настороженно. Старухи бросают неприязненные взгляды, мужчины шепчутся и ворчат, а нескольких детей матери отводят в сторону ещё до того, как он даже приближается к ним, чтобы пройти мимо. Юнги чувствует себя так, словно ему снова двенадцать в средней школе, и все расступаются перед ним, как будто он — грёбаная чума. Неважно, думается ему. Он приехал не для того, чтобы заводить друзей, не так ли? Моряки не особо меняют своё отношение к Юнги. Они аккуратны, но не настолько сильно, как на прошлой неделе, всё ещё прося помочь им донести что-то или принести инструменты. Однако разговаривают и вполовину не так много, как накануне. Моряки сами по себе не были любителями поболтать, и Юнги просто усмехается, когда уходит. Так много подозрений в сторону того, кто просто пытается вернуть то, что потерял. Шаги ведут его к пляжу. Он не удивлён, потому что всегда оказывается здесь. Волны приветствуют долгим рокотом, но тени не пытаются привлечь его внимание, задерживаясь по краям взгляда, и молча наблюдают, не двигаясь. Обычно они не такие спокойные, любят то и дело извиваться, но сейчас даже не предпринимают попыток приблизиться и следовать по пятам. Юнги подозревает, что Тэхён приложил к этому руку. Бревно всё ещё там, на песке. Но Чонгука поблизости нигде нет. Юнги тычет языком в щёку. Он что, избегает его? Юнги сидит на холодном дереве и ждёт. Ветер гладит его по щекам, и он не возражает. Камера оставлена в хижине, хотя она ему пригодилась бы: сегодня прекрасное небо. Вокруг какая-то необыкновенная красота, пахнущая бурей и дождём. Юнги закрывает глаза. — Ты видишь красоту в насилии, вот почему я не могу остаться, — сказал однажды Хосок с грустными глазами и страдальческой улыбкой. Юнги не помнит, что ответил. Хосок не ошибся. Он не часто ошибается в таких вещах. Раньше это было тепло и успокаивающе, но теперь навевает скуку. — Что ты помнишь? Юнги моргает, открывает глаза и смотрит на лицо Чонгука. Когда он пришёл? Неважно. Парень промокший насквозь, с его одежды капает вода. Наверное, он только что вышел из волн: глаза красные и опухшие. Чонгук плакал. Юнги хочется провести своим большим пальцем по его щеке, чтобы в чём-то удостовериться только для себя. Но он не делает этого, оставаясь на месте и смотря на Чонгука. По коже побегают мурашки от интенсивности ответного взгляда. Падение происходит довольно быстро, разве нет? — Я помню тебя. Твою бабушку. Поместье. Море. Это просто ощущение, ничего конкретного. Сны тоже бесполезны. Чонгук прикусывает нижнюю губу и хмурится. — Больше ничего? Это больно. Юнги смотрит вниз и сжимает кулаки. — Нет. Мне очень жаль. Это звучит как ложь, но как всё могло быть по-другому? Он ничерта не помнит, и единственное, что у него есть, — это куча странных чувств и ощущений, кошмары о штормах и плачущих детях, тревожность и головные боли. Юнги кажется, что в этой забытой богом стране всё знакомо, но он не может понять, как и почему, и это сводит его с ума, если он уже не свихнулся. Он молчит, на языке горький привкус, и Чонгук садится рядом с ним на бревно, вздыхая и кладя голову на колени. — Я бы хотел, чтобы ты мог вспомнить. — Да, — усмехается Юнги. — Я тоже. — Правда? Чонгук смотрит на него, приподняв бровь, и хмурится. — Конечно. Почему нет? — Потому что мне так не кажется. Море ревёт, и Юнги прикусывает внутреннюю сторону щёк, когда хмурый взгляд Чонгука становится ещё глубже. Это несправедливо. — Что ещё ты хочешь, чтобы я сделал, Чонгук? — Его собственные слова имеют кислый привкус. — Я приехал сюда вопреки всем уговорам, сказал своей семье и друзьям отвалить от меня. Я перестал принимать лекарства, ходил по этому месту из стороны в сторону в течение нескольких дней, заставлял себя проходить через все знаки, которые говорили мне, что я не должен здесь быть, но я всё равно тут. Так что ты хочешь, чтобы я сделал? Это несправедливо. Юнги хочет плакать, но с него уже достаточно. Чонгук встаёт, не смотря на него, и Юнги думает, что это ранит ещё больше. — Я хочу, чтобы ты вспомнил, это всё, чего я хочу! Он дрожит. Его плечи напряжены, кулаки сжаты, спина напряжена, и Юнги сильнее кусает свою щёку. — Я хотел, чтобы ты мог вспомнить. Это больно. Слова причиняют боль. Юнги не помнит, он ничего не может с этим поделать, кроме как пытаться и молиться, чтобы всё изменилось. Чонгук дрожит, как раненый ребёнок, и Юнги дерьмово себя чувствует из-за этого. — Прости, — бормочет он. — Прости, что я не могу. Вспомнить или захотеть? Лучше не стоит отвечать на этот вопрос. — Пойдём, — неуверенно вздыхает Чонгук, а затем уходит в сторону поместья, засунув кулаки во влажные карманы шорт. Юнги хочет последовать за ним — он пошёл бы за ним на край света, — но колеблется. Чонгук оглядывается через плечо, с красными глазами и злым оскалом. — Сейчас. — Куда? — Увидеть Ойрё. Путь к ручью всё тот же — лёгкий для Чонгука и дерьмовый для Юнги: ему хочется быть обутым для таких «путешествий». Чонгук даже не притворяется, что ждёт его, когда быстро пробирается через камни и лужи липкой слизи из морских водорослей. Юнги ругается и шипит себе под нос. Он хотел бы позвать на помощь Чонгука, но останавливается прежде, чем слова срываются с языка. Что-то подсказывает ему, что этот засранец оставил бы его там умирать, даже если бы Юнги начал умолять. Он должен быть зол из-за того, что Чонгук вымещает на нём свой гнев, но этого не происходит. Он просто хотел бы, чтобы ему не приходилось в качестве наказания ступать по голым камням и подозрительным лужам, дабы загладить вину за то, что не может контролировать. — Доброе утро, любовь моя! Юнги моргает, смотря на Ойрё. Она купается в ручье, её голова покоится на скрещенных руках, а блестящие чёрные волосы мягко развеваются вокруг её тела. Юнги не хочет сводить с неё глаз, но всё равно спускается со скалы. Чонгук направляется прямо к ней и садится на край ручья, опустив ноги в воду. — Ойрё. Ты ведь знаешь, зачем я пришёл, да? Она улыбается: — Конечно, любимый, — прежде чем моргнуть на него с любопытством, когда Юнги наконец ступает на почти твёрдую почву: — Но ты уверен, что это сработает? Чонгук хмурится. — Я не могу быть уверен, но я не упущу этот шанс. — Шанс на что? Голос Юнги звучит беззаботно. Он не спортивный парень, никогда им не был, но Чонгук только пристально смотрит на него и пожимает плечами, вставая, когда Ойрё с любовью смотрит на них обоих. — Шанс немного подстегнуть тебя. Чонгук уходит, и Юнги хмурится, но следует за ним, пока Ойрё медленно отплывает от берега к устью ручья. Он не видит её ног и не знает, стоит ли ему беспокоиться об этом. Чонгук ведёт его по узким тропинкам между скалами, ни разу не споткнувшись, в отличие от Юнги. Вскоре они ступают во что-то вроде узкого углубления в стенах с каждой стороны от них. Углубление скрыто от глаз и, казалось, сделано рукой человека. Это похоже на маленький причал, готовый поприветствовать маленькую лодку. Каменная лестница с другой стороны выглядит гладкой, выветренной временем и шагами людей. Это старое место. Юнги слышит шёпот моря, и это ощущается так, словно он вмурован в камень. Чонгук обходит причал, чтобы добраться до другой стороны. Лестница ведёт в поместье, и младший машет Юнги, чтобы следовал за ним. — Что мы здесь делаем? Чонгук бросает на него взгляд, и Юнги вздрагивает, когда слышит смешок в тени: Ойрё. Юнги бросает на неё косые взгляды, когда Чонгук, не говоря ни слова, уходит в дальний конец ниши. — Мы здесь, чтобы нырять, Юнги. Юнги хмурится, пока Чонгук мычит у него за спиной. — Хён, иди сюда. Гук стоит босиком на камне с чем-то блестящим в правой руке и старым фонарём, свисающим с другой. Юнги слушается, позволяет парню открыть его рот, чтобы что-то туда положить, пока Ойрё с любовью наблюдает за ними. — Не проглатывай, хорошо? Юнги кивает, а после хмурится, прикасаясь к губам кончиками пальцев. — Что это такое? У этого нечто странный вкус. Оно холодное, как минерал, круглый, гладкий и почти безвкусный. Что-то и правда подсказывает ему лучше это не глотать. Никогда в жизни. Чонгук не отвечает на вопрос и начинает спускаться по лестнице в воду, в то время как Ойрё плавно отходит в сторону, чтобы дать немного пространства. — Давай, залезай туда, — говорит она, улыбаясь, и Юнги поднимает бровь. — Одетый? — Да, — категорично отвечает Чонгук, всё ещё крепко сжимая фонарь в руке, и Ойрё хихикает в воде. — Просто делай, как мы говорим, или останемся здесь до завтрашнего дня. Юнги не совсем убеждён, но они оба выжидающе смотрят, поэтому приходится прикусить внутреннюю сторону щеки и опустить пальцы ног в воду, вздрогнув при прикосновении к скользкому камню. Это безумно холодно, пробирает почти до самых костей, однако Чонгук продолжает смотреть на Юнги с чем-то тёплым во взгляде. Он сам уже по плечи погружён в воду, тогда как старший стискивает челюсть и с шипением спускается на первую ступеньку. Никто ничего не говорит, они позволяют Юнги пройти весь пусть самостоятельно. На губах Ойрё улыбка, её золотые глаза сверкают чем-то навязчивым и хищным. К Юнги в этот момент приходит мысль, что больше ей не доверяет, однако Чонгук до сих пор рядом, на расстоянии вытянутой руки, и есть уверенность, что он не позволит чему-либо плохому случиться. Эта неизвестная штука во рту стала немного теплее, чем пару минут назад. Чем выше Юнги чувствует поверхность воды на своём теле, тем теплее она ощущается под языком, как будто впитывает холод моря, чтобы согреть его. Это странно. Он моргает, останавливаясь на месте, как только погружается в воду по шею, и вопросительно смотрит на своих спутников. — Что теперь? — спрашивает он. Ойрё ухмыляется, а Чонгук фыркает. — Теперь мы ныряем. Их головы внезапно плавным движением исчезают в воде, из-за чего Юнги тут же паникует, когда не видит, как они выныривают обратно. Он делает глубокий вдох и стискивает челюсть, задерживая дыхание. Он пытается оглядеться, не упав из-за скользкого камня под ногами, но Чонгука нигде не видно. Юнги хочет позвать его, но не замечает под водой ни единого движения. Его сердце начинает бешено колотиться, холод резко исчезает, а кровь перестаёт циркулировать, пока что-то хватает его за подбородок и грубо затягивает в воду. Уши тут же наполняет хаотичный звук воды, когда Юнги задыхается от сдавленного вскрика. Сначала он не может открыть глаза из-за солёной воды, борясь с хваткой на ноге. Инстинкт кричит Юнги убираться отсюда к чёрту, но затем в ушах раздаётся голос, и он моргает, открывая глаза. — Юнги! Перестань, с тобой всё в порядке! Это Чонгук. Он тут, прямо перед ним, плывёт, как будто гравитации не существует. Фонарик светится синим, когда Ойрё хихикает. Её тёмный хвост бьёт по воде, чтобы удержать наплаву, и Юнги едва осознаёт, что у нее есть грёбаный хвост, прежде чем хватается за своё горло и давится тем, что находится в лёгких. Он дышит? — Успокойся, хён, ты в порядке, дыши, — успокаивает Чонгук, нежно сжимая его плечо, когда Юнги смотрит на него широко раскрытыми глазами и учащённым сердцебиением. Ойрё стонет, её голос звучит странно глубоко и эфемерно, как эхо из глубоких морей. — Давай, любимый, у нас нет времени нянчиться с ним. Жемчуг не вечен. Чонгук мычит: — Я знаю, — он хватает Юнги за руку и тянет к устью искусственного ручья, не обращая внимания на борьбу другого и шок. Старший едва может передвигать ногами. Никто на него не смотрит, Ойрё грациозно плавает вокруг под пристальным вниманием Юнги, в то время как его мозг опустошается, неспособный осознать, что происходит. — Я что, сплю? — бормочет он, всё ещё широко раскрыв глаза. Чонгук ведёт его через отверстие между двумя большими погруженными камнями, так, будто до сих пор находится на суше. Ойрё позади посмеивается. — Нет, не спишь, маленький пузырик. Ты хорошо себя чувствуешь? Юнги моргает, рука Чонгука в его руке тёплая, во рту вкус морской воды, и эта штука под его языком всё ещё там. — Я не– я не знаю, что, блять, происходит? Ойрё улыбается: — Ты очень хорошо всё это воспринимаешь, не так ли, любовь? — Юнги смотрит, как она проплывает над ними, пока Чонгук недовольно пыхтит. Голубое свечение фонаря окрашивает его кожу, как неоновые огни ночью. — Он просто ещё не запаниковал, всему своё время. Чонгук не оборачивается, его взгляд направлен только вперёд. Юнги оглядывается с двигающимися на автопилоте ногами и разинувшим рот из-за тёмной необъятности открытого океана, прежде чем вспоминает, что не должен позволять этой гладкой штуке выпасть. — Какого хуя? — невозмутимым голосом спрашивает он, сжимая руку Чонгука в своей: — Эй, Чонгук? Что происходит? Куда мы направляемся? — Я заставляю тебя вспомнить. Юнги хочет закатить глаза, но только тычет языком в щёку и мычит. — Утопив меня? Чонгук, серьёзно, что, блять, происходит? Младший щёлкает языком и свирепо смотрит на него через плечо. — Я тебя не топлю. Ты весь сейчас дышишь, разве нет? — Да, и как я это делаю? — Просто подожди ещё десять секунд, и я тебе скажу, хорошо? Такое ощущение, что Чонгук разговаривает с ребёнком, и если бы Юнги не был на грани паники, то сильно бы ударил его кулаком в грудь. Мудак. Однако Юнги не хочет спорить, не уверенный, находится ли под кайфом или что-то в этом роде, поэтому плотно сжимает губы и ждёт, пока Ойрё почти лениво плывёт рядом с ними. Она не похожа на рыбу. Её хвост похож на хвост млекопитающего. У неё есть короткий мех, поблёскивающий в голубом свете фонаря Чонгука. Юнги на мгновение задумывается, похожа ли она на тех селки, о которых он читал в старых книгах своего деда. Поверхность кажется такой далекой над их головой, что голубоватых лучей солнечного света, проникающих сквозь неё, едва хватает, чтобы осветить окружающую их местность, а то, как колышутся водоросли, делает её похожей на равнину, покрытую травой. Они идут по тропинке, и Юнги может видеть камни, выложенные по бокам, чтобы убедиться, что каждый знает, куда идёт. Чонгук, вероятно, и так со всем знаком, раз даже не смотрит под ноги, как Юнги, и не боится споткнуться. Юнги пытается заглянуть через плечо Чонгука, но ничего не видит впереди. Фонарик ослепляет, его яркость окружает их, как пузырь голубой воды в темноте ручья, и требуется пару минут, чтобы заметить место назначения. Это маленький дом. Хижина, окружённая камнями и морскими водорослями, едва видимая в тени. Чонгук уверенно идёт к ней, а Юнги подпрыгивает, когда что-то внезапно загорается над входной дверью, когда они подходят достаточно близко. Это лампочка, она светится тем же светом, что и фонарик. Юнги ждёт, что дверь откроется сама по себе, но Чонгук поворачивает ручку и входит дом, как будто является здесь хозяином. — Входи. Юнги колеблется, но Ойрё вплывает в дверь с безмятежной улыбкой, и он вздыхает, ступая в дом с растущим чувством тревоги. — Ты селки? Ойре бросает на него взгляд через плечо и улыбается. — Нет, но мои сёстры — да. Почему ты спрашиваешь? Юнги хмурится. У него болит голова. Чонгук исчез, а женщина заставляет его чувствовать себя неловко. — Не знаю. Хвост? — Хорошая догадка, — напевает она. — Мои сёстры не могут достичь этой формы, а я не могу достичь их. — Что это значит? Она усмехается и позволяет себе упасть на пол дома, свернувшись калачиком, как кошка, не сводя с него своих золотистых глаз. — Селки — либо дева, либо тюлень, маленький пузырик. Они не могут быть и тем, и другим, как я. — Тогда кто ты такая? Она улыбается. — Мост. — Между чем? — Море и суша. Жизнь и смерть. Человек и бог. — Прекрати, Ойрё, он не останется. Это Чонгук. Он выглядит раздражённым, стоя в голубом свете домашних ламп. Ойрё хихикает, уплывая к большой полке на стене у потолка. Она молчит, поглядывая на них с лёгкой ухмылкой, и Чонгук вздыхает, указывая на диван в углу комнаты. Юнги идёт туда, чтобы сесть. — Я сейчас вернусь, хён. — Куда ты? Он улыбается, и сердце Юнги сжимается. — Чтобы кое-что проверить, не волнуйся. Он действительно возвращается с деревянным сундуком в руках, садится на диван рядом и вставляет старый ключ в замочек. Юнги смотрит на него в замешательстве, и голова начинает болеть ещё сильнее. — У меня есть вопросы. Чонгук морщится, но не смотрит на него. — Я знаю. Сундук выглядит старым, как и ключ, но то, что внутри, заставляет Юнги моргнуть. Это одежда. Детская шапочка, пара пластиковых солнцезащитных очков, банка стеклянных бусин, старая тетрадь в пакете и несколько красивых камней и ракушек. Это знакомо. Чонгук ласкает ткань маленького голубого свитера, как будто это драгоценность, и Юнги сопротивляется желанию схватить его, кусая внутреннюю сторону щеки. — Это моё? Такое чувство, что да. Было. Сейчас — нет. Если то, как Чонгук смотрит на него, и является каким-то показателем, Юнги был бы мёртв ещё до того, как прикоснулся бы к чему-то, что находится в этом сундуке. — Ты сказал, что у тебя есть вопросы. Юнги хмурится, но не обращает внимания на тон. — Да. Что, блять, происходит? — Ты в моей мастерской. Юнги хмурится и оглядывается вокруг. Комната была бы вполне уютной, если бы не была погружена в темноту, и милой даже с учётом того, как лампы подчёркивают блеск множества бусин, вделанных в стены, и амулетов, свисающих с потолка вместе с какими-то странными травами и полированными кусочками костей и ракушек. Откуда он знает, что это кости? Они шепчутся, и Юнги не уверен, не мерещится ли это. Ему хорошо удавалось избегать голосов до этого момента. — Мастерская? По-моему, это на неё не похоже. — Это потому, что ты никогда не был в доме ведьмы. Я прихожу сюда, чтобы попрактиковаться. — Практиковать что? Чонгук усмехается: — Как думаешь, чем занимаются ведьмы? Вязание крючком? — и Ойрё хихикает. — Помягче, любимый. Маленький пузырик немного потерялся, не заставляй его падать в обморок. Юнги смотрит на них и хмурится. Его голова раскалывается, во рту горячо, а комната кружится — они превратили его в водоросль? — Ну же, не начинай вести себя как примитивный, ладно? Это Чонгук, чья рука лежит на плече Юнги, чтобы мягко встряхнуть его, и старший с ворчанием открывает глаза. Он хочет взглянуть на засранца за то, что тот так с ним поступил, но желудок совсем не слушается. Он начинает думать, что сегодня утром в его батончике с хлопьями было что-то плохое, учитывая, как мир вокруг кружится. — Я же тебе говорила, бедный мальчик сейчас упадёт в обморок. — Нет, не упадёт. Юнги! Щеку пронзает острая боль. Юнги моргает, открывая глаза, поражённый нечётким ощущением на языке, когда рука закрывает ему рот, как будто он какая-то собака под наркозом. — Не дай ей выпасть, а то утонешь по-настоящему. Ты можешь вернуться ко мне на секунду, хён? Юнги пытается прислушиваться к словам, правда. Чонгук выглядит неземным, окрашенным в голубой цвет ламп, а глаза Ойрё блестят слишком сильно, чтобы это было чем-то естественным. Есть ли что-нибудь вокруг него вообще что-то естественное? Может быть, камень. Хижина сделана из камня. Камни натуральные. Они настоящие. Тихие. Тишина — это хорошо. Место такое шумное. — Юнги, давай, вернись сюда, хорошо, дыши, ты можешь сделать это для меня? Он хочет рассмеяться, но что-то похожее на сдавленное дыхание звенит в ушах. — Да, я дышу. Я на дне океана, в затонувшем доме с русалкой и ведьмой, и я дышу, круто, прекрасно, некоторые люди делают это каждый день, верно? Верно? Почему у него учащённое дыхание? Он даже не должен дышать. — Да, некоторые люди так и делают, а теперь успокойся, ты в порядке, успокойся. Чонгук смотрит на него почти раздражённо. Ойрё выглядит удивлённой. Она может дышать под водой? Разве она не наполовину селки? Разве ей не следует подняться на поверхность, чтобы отдышаться? Где её жабры? Юнги моргает. Где его жабры? — У тебя их нет, жемчужина не изменяет твоё тело. — Жемчужина? — Да. Тёплая штучка? В твоём рту? Ты же не проглотил её? — Эм, нет, не проглотил. Зачем она мне? — Чтобы ты не утонул? Типа, ты был бы мёртв, если бы не она. — Тогда где твоя? — Она мне не нужна, я ведьма. — Что, даже– Ойрё прочищает горло, глядя на них с приподнятой бровью, и Чонгук вздыхает, отступая назад, чтобы жестом указать на заднюю часть комнаты и дверь, держа сундук в руках, как будто это сокровище. — Ладно, хён, вставай и пойдём, мы собираемся кое-что попробовать. — Что? — Заклинание, так что тащи сюда свою милую задницу. Юнги щурится от пульсирующей боли в черепе, но встаёт, следуя за Чонгуком на шатких ногах в захламлённую комнату, полную разноцветных амулетов и предметов странной формы, свисающих с потолка. Здесь только одно окно, но Юнги не смотрит на него, как всегда и привык, хотя не уверен, могут ли тени преследовать его и здесь. Эта комната меньше предыдущей, или, может быть, так кажется из-за беспорядка, вещей, нагромождённых друг на друга и хранящихся в каждом углу. Чонгук хорошо здесь ориентируется, он обходит старый стол, чтобы подойти к какому-то дымоходу, как будто у него нет времени. Юнги подпрыгивает, стоит голубому пламени вспыхнуть на земле, отбрасывая бесформенные тени на землю и груды вещей повсюду вокруг. Ойрё скользит по комнате, чтобы опереться на кучу банок. — Что ты делаешь? Чонгук смотрит на него и пожимает плечами, хватая несколько вещей по комнате. — Я же говорил, делаю заклинание. Юнги щурится и засовывает кулаки в карманы куртки, так как не знает, что с ними делать. — Типа, с помощью магии? Это заставляет и Чонгука, и Ойрё фыркнуть, и женщина — русалка? что-то типа неё? — качает головой с нежной улыбкой. — Маленький пузырик, ты дышишь под водой с волшебной жемчужиной во рту, и твой друг-ведьма заставляет тебя посетить свой дом под водой, в то время как его подруга-русалка плавает рядом. Тебе не кажется, что немного поздно подвергать сомнению магию? — Оу, — он моргает. — Ты права. Она напевает: — Конечно, права, — прежде чем с усмешкой взъерошить ему волосы: — А теперь подожди немного, ладно? Маленькое сердечко скоро всё подготовит. Чонгук не выглядит так, будто скоро закончит, но зрение Юнги размыто, а тени колышутся в синей темноте дома. В руке Чонгука мел, и не совсем понятно, как это может работать под водой. Как всё это может работать под водой? Дерево мебели, книги, растения и амулеты, почему они ещё не уничтожились? Морская вода никогда не была добра к таким вещам, так почему же всё это сохранилось с учётом того, насколько старым оно кажется? — Море любит своих детей, маленький пузырик, она не навредит тому, что они любят. Ойрё играет со своими волосами. Они похожи на чернила, лениво колышущиеся вокруг неё — или на морские водоросли, он не уверен. Её гладкий мех поднимается от кончиков хвоста до талии, плавно переходя в тёмную кожу, и что-то вроде шали обнимает её плечи и грудь. Её ногти длинные, похожие на когти, и, может быть, это они есть. Юнги не знает, как питается её вид, как и не знает, кто она такая на самом деле. — Как ты дышишь? Она смотрит на него, её золотистые глаза на долю секунды темнеют. — Мне нужна вода, чтобы жить, маленький пузырик. Море запретило мне ходить по суше и тонуть в воде. Я не могу покинуть волны, и они не могут убить меня. — Ты проклята? Она мягко улыбается и кивает. — В некотором роде, да. — Давай, хён, всё готово. Юнги смотрит на Чонгука и на землю, где он стоит перед большим кругом. Он нарисован мелом, вокруг полно непонятных символов и фраз вокруг свечей, зажжённых по бокам. Их голубое пламя колышется, когда Чонгук пристально смотрит на него. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Зайди в него и помолчи. Он закатывает глаза, но слушает, вступая в круг. Дрожь пробегает по спине. Пламя свечей мерцает, Чонгук вздыхает, садясь перед ним и жестом предлагая ему сделать то же самое. — Теперь я буду говорить, а ты чётко отвечать на вопросы, которые я задаю. Ойрё тихо наблюдает в стороне, пока Юнги кивает, проглатывая странное чувство в животе. Чонгук, похоже, не возражает против молчания и делает глубокий вдох, закрыв глаза, прежде чем снова сесть и посмотреть на него с огнём в глазах. — Сегодня на глазах у матери-моря будут возвращены утраченные воспоминания. Северу, югу, востоку и западу я выражаю своё почтение, чтобы вы могли благосклонно присматривать за телом этого дитя. Ветру в облаках и небу в наших лёгких я выражаю своё почтение, чтобы вы могли по-доброму присматривать за духом этого дитя. Матери-морю и сестре-волнам я выражаю своё почтение, чтобы вы могли по-доброму присматривать за душой этого дитя. Юнги Мин, ты хочешь вернуть то, что отняло у тебя море? — Да. Чонгук закрывает глаза — у Юнги во рту привкус песка — и он берёт что-то из сундука рядом с собой, чтобы подержать это над пламенем ближайшей свечи. — Для него, для нас, для всего и для меня, пусть начнется песня, и пусть будет так. Это школьный учебник, свитер и кепка. Предметы легко загораются, пламя лижет их, как голодные монстры, они растут и поднимаются, пока Чонгук не отпускает вещи, и те не рассыпаются пеплом в большой каменной чаше у него на коленях. Время скользит по коже Юнги. Его глаза прикованы к синему лицу Чонгука, к тому, как чужие губы двигаются в беззвучных молитвах и просьбах, похожих на низкий гул моря. Глаза едва открыты, два полумесяца окрашены в голубой, как пламя, когда он сжигает вещи и всё в своей груди, всё, что принадлежало ему, но больше нет. Юнги ждёт, чтобы почувствовать что-то, что угодно, но– Чонгук хочет, чтобы он что-то почувствовал, но– Он ждёт, чтобы что-то почувствовать, но– — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? — Это не сработало. Юнги сидит в хижине. Телефон в его руке тёплый, но это не то тепло, которое ему нравится. — Ты собираешься попробовать ещё раз? Намджун позвонил ему, желая узнать какие-то новости. Юнги думает, что Чимин и Хосок слишком напуганы, чтобы переписываться. Они боятся, что он их оттолкнёт. Юнги не уверен, что не поступил бы именно так, потому что в последнее время чувствует себя дерьмово. — Не думаю, — потолок унылый. В хижине скучно. Он предпочитает быть в поместье, но не хочет туда идти. — Я просто попытаюсь вспомнить сам, думаю. Штука Чонгука не сработала. Думая об этом, всё, что было в доме, было так похоже на сон, что Юнги ещё не осознал свою неудачу. Вот почему он разговаривает с Намджуном. Чтобы это казалось более реальным. — Это странно, Юнс, гипноз обычно срабатывает. Конечно, он не сказал правду. Кто бы поверил, если бы Юнги сказал, что отправился в дом на дне океана с русалкой и своим другом-ведьмой, который зажигает синий огонь под водой и бросает в него вещи, чтобы творить заклинания? Никто, и уж точно не сам Юнги. Поэтому он говорит о гипнозе, делится тем, что это не сработало, и заставляет себя чувствовать себя менее бесполезным дерьмом, пытаясь установить дистанцию между своим сознанием и чувством вины, которое испытывает по поводу сложившейся ситуации. Это не сработало, и это не его вина. Это как лекарство: оно действует на одних людей, но не на других, так что то же самое должно быть и с магией. Гипнозом. Чем угодно. — Я не знаю, Джунс, это не сработало, но, может быть, когда-нибудь я попробую ещё раз. — Тебе следует, да. Как там твои фотографии? Нашёл что-нибудь интересное? Юнги улыбается и качает головой. — Если ты говоришь о крабах, то нет, я их не видел, но если тебе так хочется, я найду их специально для тебя. Он слышит улыбку на другом конце провода. — Спасибо, Юнс, берегите себя, ладно? Все волнуются. — Конечно, волнуются. Они думают, что я собираюсь броситься с ближайшей скалы, хотя это не так. — Они не могут этого знать. Страх делает людей иррациональными, но я доверяю тебе и уверен, что тот парень, которого ты встретил, тоже не позволил бы тебе бросаться из-за чего попало. Его голос звучит почти небрежно, но Юнги хмурится. — Кого ты имеешь в виду под парнем, которого я встретил? — Ты знаешь, о ком я говорю, Юнс, ты знаешь. Скоро увидимся. Линия обрывается, и Юнги хмуро смотрит на свой телефон. Что, блять, это значит? Он никогда не говорил о Чонгуке. Только не с Намджуном. Вообще ни с кем. Чонгук — его секрет, или, по крайней мере, один из них. Юнги не раскрывает их. Люди обычно плохо реагируют, когда он это делает. Когда Юнги идёт на рынок, чтобы купить немного овощей и рыбы, люди не разговаривают с ним. Продавцы остаются милыми и вежливыми, как и со всеми остальными, но они не болтают так, как со своими обычными клиентами. Юнги не видит Чонгука. Предполагает, что тот уже купил всё нужное в другом месте. Или его бабушка выращивает достаточно овощей в своём саду, чтобы им не нужно было так часто ходить за продуктами. Юнги идёт в бар со своими сумками после рынка. Кэллен приветствует яркой улыбкой и приветливой беседой, но он чувствует некоторую сдержанность в том, как её глаза перебегают с него на других посетителей бара. Кэл знает, что Юнги видит, как люди смотрят на него сейчас, но на самом деле его не волнует, что она чувствует себя виноватой. В баре не было никого, кто мог бы подслушать, когда старик в углу выдал свой секрет, так что, должно быть, именно она рассказала об этом другим жителям деревни. Это не удивительно. Людям не нравится хранить чужие секреты. Секреты хотят выйти наружу, когда они не принадлежат тебе, и самый простой способ сохранить их — забыть. Почему это кажется знакомым? Посетители громко смеются и разговаривают между собой, как будто его здесь нет. Это не изменилось, и Юнги не возражает. Вечер проходит как в тумане. Он ходит по деревне и думает, хватая камни и листья по обочинам дороги, чтобы выбросить минутой позже. Он забыл свой фотоаппарат. Такое случается впервые. Небо пасмурное и тусклое. Он не заметил, насколько присутствие Чонгука заставляло всё выглядеть ярче. Мысль о том, что Юнги больше его не увидит, глупа, но от этого всё равно живот неприятно побаливает. У него кружится голова, а тревога овладевает с новой силой. Иногда Юнги не понимает сам себя. На самом деле, довольно часто. Юнги многого не понимает в своей жизни и не думает, что когда-либо это менялось. Между шёпотом и тенями, яркими чувствами и дырами в памяти у него никогда по-настоящему не было времени понять и в полной мере насладиться своим жизненным выбором и достижениями. Так было со старшей школой, так было с колледжем, его семьёй, с его друзьями, с его работой фотографом. И с Хосоком тоже. Юнги не хочет, чтобы так было с Чонгуком. Что бы у него с Чонгуком ни было. Это слишком ценно. Слишком интимно. Слишком близко к нему. Быстрое падение, да? Юнги чуть не кусает камень в своей руке. Он возвращается в хижину, когда ночь начинает окрашивать небо, но не остаётся там. Юнги не может смотреть в окно и явно не заснёт сегодня, если верить ознобу, пробегающему по его спине. Он может с таким же успехом отправиться на прогулку на пляж. Как будто это не является оправданием. — Ты всегда находишь оправдания, Юнглз. — Заткнись, Хобс. Море что-то нашёптывает ему, как только он достигает окраин деревень. Юнги не знает, жаждет ли оно его увидеть или всё это только у него в голове. Тени снова по краям глаз, молча наблюдают, как он идёт по пустым улицам, а шаги глухо отдаются эхом в безлюдном пространстве. В их взглядах до сих пор любопытство, но есть настороженность в том, как они почти избегают приближаться слишком близком, не оставаясь надолго неподвижными. Как будто они не хотят, чтобы он чувствовал угрозу. Зачем им так поступать? Возможно ли это вообще? Знал бы Тэхён ответ на эти вопросы? Ветер хлещет по его лицу, на что Юнги морщится. Да, Тэхён бы знал. Тэхён наверняка многое знает, даже больше, чем позволяет себе показать. Море теперь воет, и Юнги понимает, что в небе яркая полная луна. Она освещает весь пляж и окрашивает всё в серебристый цвет. Шаги приводят Юнги к бревну, пустому и бледному в лунном свете, но он не останавливается и продолжает идти. Он знает, куда идёт. В кои-то веки море шепчет, но не действует. Юнги осознаёт его присутствие, то, как тени скрываются в волнах, не приближаясь, но разум остаётся спокойным и сосредоточенным. Юнги не должен быть здесь ночью — это небезопасно, и не только из–за теней, — но ему нужно с кем-то поговорить, и в данный момент у него на уме только один человек. Когда он добирается до ручья, Ойрё уже там. Купаясь в лунном свете, она похожа на призрака или божество древних времен. Селки улыбается, когда Юнги садится рядом с ней, стараясь не уронить что-нибудь в воду. — Ты не торопился, маленький пузырик. Я всё гадала, когда ты придёшь. Юнги смотрит на неё и вздыхает. — У вас у всех есть видение будущего? Я чувствую, что меня ждут каждый раз, когда я вижу вас, ребята. Она усмехается: — Тебя давно ждали, — Юнги чувствует холодное прикосновение её руки к своей щеке: — Не злись из-за этого, никто не может изменить судьбу. — Даже не знаю, — вздыхает он. — Я хотел бы иногда изменить свою. Юнги никогда ни хрена не понимал в этой ерунде с судьбой. Его родители не религиозны, но один из его старых учителей верил в Бога. Он любил говорить, что всему суждено сбыться: счастью, любви, удовлетворению, но также и боли, горю, потерям, ненависти. Юнги была так отвратительна простая мысль об этом, что он начал ненавидеть все свои уроки у этого мужчины. Хотя Ойрё выглядит так, будто знает, о чём говорит. Она звучит не так, будто верит, а так, будто её слова — правда. — Все существа этого хотят, — мудро говорит она. — Это бремя жизни. Даже боги хотели бы, чтобы в какой-то момент своего правления могли стать кем-то другим. Ты не одинок, чувствуя, что так и не нашёл своего места в этом мире. — И ты тоже? Она кивает. — Иногда, да, но я знаю, кто я и откуда пришла. Я знаю, в чём заключается моя работа на этой земле и почему она была поручена. Это привилегия, которой обладают немногие из нас. Юнги мычит. — И правда, — усмехается он. — Знаешь, долгое время я думал, что сошёл с ума. Думал, что мои родители были правы, и мне нужно было обратиться к врачу и принять лекарства, чтобы перестать быть таким — странным, параноидальным и прочее, — но после многих лет несчастья и лжи самому себе я просто перестал. Я больше не мог этого выносить. Я не хотел умирать вот так, не хотел умирать вообще. Я не мог позволить чему-либо сделать это со мной, и уже тем более себе и своему дерьмовому психическому состоянию. — Ты пытался? Ойрё сильна. Юнги видит это. Она улыбается, её голос успокаивающий и глубокий, как океан, и он делает глубокий вдох. — Однажды. Это был не я, а лекарства. Я не должен был их принимать, потому что они предназначены для лечения болезней, а я не болен. Лекарства просто заморочили мне голову, почти смогли поймать меня, но я не позволил. Я здесь, а их давно перестал принимать. Можно считать, что я победил. Хосок был зол. Одичавший от гнева и страха. Юнги вспоминает смутное ощущение, когда его несли по больнице, измученного и истекающего кровью, когда стук его сердца медленно затихал в ушах. Он помнит встревоженные взгляды на лицах, слёзы в глазах своей матери, в глазах каждого. Он помнит психолога и психиатра, склонившихся над ним, как будто он старик на грани смерти. Юнги помнит, как выбросил лекарства и велел всем пойти к чёрту. Вспоминает, как Хосок выходил из квартиры в слезах, а он сам стоял в гостиной с ещё одной дырой в сердце. Сломанный пополам, потому что не смог сохранить единственную хорошую вещь в своей жизни. Снова. Юнги улыбается про себя с влажными глазами, пока Ойрё нежно гладит его по спине своей холодной рукой. — Теперь ты в безопасности, маленький пузырик, с тобой всё будет в порядке. Море исцеляет, оно позаботится о тебе. Это заставляет его смеяться. — Зачем ему это? Я его не помню, оно не вернёт мне мои воспоминания, Чонгук возненавидит меня, и я до сих пор не понимаю, какого хуя всё ещё нахожусь здесь! — Оно не вернуло тебе память, потому что ему нечего дать, — категорично отвечает Ойрё. — Твои воспоминания принадлежат тебе и только тебе, маленькое сердечко тоже это понимает. Он просто пытается осознать тот факт, что не сможет волшебным образом выбраться из этой проблемы. Юнги усмехается: — Что ж, всё это не очень хорошо работало, разве нет? — и она качает головой. — Да, но я изначально не думала, что это поможет, — она пожимает плечами. — Я почувствовала волны, они были печальны и стремились помочь, но даже утопление тебя в воде не решит проблему, если ты не можешь помочь себе сам. — Конечно, — он закатывает глаза и огорчённо вздыхает. — Я должен помочь себе, но даже не знаю, как это сделать! Ойрё снова пожимает плечами и ещё больше погружается в тёмную воду ручья. — Море могущественно, оно любит своих детей, но не может помочь тебе против твоей воли. Ты должен выяснить, почему не помнишь, и сделать это причиной для возвращения воспоминаний. Он усмехается, чувствуя горечь во рту, когда фыркает: — Так и думал, что будет подобная чушь. — Ответ всегда в какой-то степени кроется в тебе. Юнги кивает и вздыхает, глядя на луну. Она большая, скрывающаяся между облаками, и её свет отбрасывает движущиеся тени на камни утёса и пологие волны. Воздух пахнет морем и солью, но также и стряпней бабушки Чонгука. Ему это только кажется? Юнги нравится думать, что нет. Ойрё начинает напевать тихую мелодию рядом с ним. Она тоже смотрит на луну, и Юнги в тишине наблюдает за медленным и нежным покачиванием её хвоста под водой, когда ноты песни наполняют гул моря. — Ты должен идти, — говорит она в какой-то момент, мягко улыбаясь самой себе, и Юнги кивает. — Да. Он уходит с тихим спасибо. Она машет ему рукой, прежде чем исчезнуть в волнах. Юнги верит, что Ойрё пришла сюда просто послушать, и это заставляет его улыбаться, когда он взбирается по скалам, чтобы вернуться на пляж. У него такое чувство, что кто-то ждёт его там, и не удивляется, когда его взгляд падает на силуэт чуть дальше от скалы. Чонгук смотрит на горизонт, опустив ноги в воду, в то время как луна окрашивает его в серебристо-голубой цвет. Юнги сначала ничего не говорит. Он просто смотрит и ждёт, когда Чонгук обернётся. Парень не двигается, воздух вокруг него холодный, и старший знает, что тепло каким-то образом почти исчезло. Чонгук промокший, только что снова вышедший из моря, и Юнги ещё не совсем понял эту вещь, но пытается. Его волосы развеваются на ветру, тёмные и влажные, прилипая к шее, и Чонгук фыркает. — Это заняло у тебя достаточно много времени. Да. Юнги вздыхает и смотрит на свои босые ноги на песке. У него снова болит голова. — Знаю. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Чонгук смотрит на него: — Почему ты не поговорил со мной? — и в его голосе звучит обида. Юнги не видит его глаз, но от голоса сжимается живот, когда он вспоминает, как Хосок смотрел на него, когда они говорили о его кошмарах однажды ночью. Тогда он ещё принимал лекарства, и всё было гораздо хуже. Его галлюцинации, тревога и всё остальное. — Я не хотел причинять тебе ещё больше боли, — голос Юнги звучит умоляюще, рядом шумит море, но ему плевать. — Я никогда не хотел, чтобы тебе было больно. Это заставляет Чонгука улыбнуться, но улыбка выходит грустной, и он качает головой, пряча кулаки в карманы. Волны плещутся у ног, как будто пытаются утешить. — Меня не волнует, что мне будет ещё больнее. Море исцеляет. — Да, — усмехается Юнги. — Я слышал об этом, но мне не всё равно. Я никогда не хотел причинить тебе боль. Быть настолько в этом уверенным — боже, это больнее, чем что-либо ещё, но даже если его это не устраивает, это не значит, что оно изменится. Чонгук пытался помочь, он всегда пытался, и хотя Юнги знает это, как собственное имя, он не помнит. И это даже хуже, чем думать о времени, которое он провёл, задаваясь вопросом, где были его воспоминания. Это заставляет Юнги хотеть кричать, плакать и броситься на Чонгука, чтобы заключить его в объятия и никогда его не отпускать, но не думает, что море позволит ему. Не пока оно грохочет у него в затылке, будто предупреждая не двигаться. — Мне жаль, что я ушёл, — говорит вместо всего остального Юнги, игнорируя гул в ушах. — Не понимаю, откуда я знаю это, но мне правда жаль. Чонгук усмехается: — Ты не сожалеешь об этом так, как я, — горечь окрашивает уголки его рта, и он морщится: — Ты не тот, кого оставили позади. Ты не тот, кто помнит. — Прости, — отвечает Юнги, сжимая кулаки в карманах, и Чонгук хмурится. — Перестань извиняться. — Я знаю, что причинил тебе боль, и я ненавижу осознавать этот факт. Это заставляет Чонгука усмехнуться: — Почему тебя это волнует? — и Юнги пожимает плечами, хмурясь всё сильнее. — Не знаю. Ты мне нравишься. Я знаю, что давно с тобой знаком, и не хочу делать тебе больно, но я уже ранил тебя, и я ненавижу это. — Тогда почему ты ушёл? — отвечает Чонгук срывающимся голосом, и Юнги слабо стонет. У него так сильно болит голова. — Я же сказал, что не помню. — Ты помнишь, — настаивает Чонгук, подходя ближе с умоляющими глазами, когда море гудит ещё громче. — Ты помнишь, раз можешь сказать мне всё это и думать, что я пойму! — Нет, я не помню! — отвечает Юнги, и он так расстроен собой и тем, что его память, похоже, не собирается возвращаться. У него всё болит, в том числе и голова. Волны такие громкие, они гудят громче и грохочут глубже, тогда как тени вокруг такие тёмные, будто собираются проглотить Юнги целиком. Они двигаются кругами, как животные, выслеживающие добычу, преследуют каждое его слово и– И– И потом Чонгук ломается. — Я умолял тебя не уходить! Волны кричат, набегая на берег, как будто хотят схватить Юнги за ноги, а тени визжат в тишине пляжа вокруг, как каркающие вороны в темноте. Глаза Чонгука теперь красные, он плачет, не сдерживаясь, и Юнги хочет протянуть руку, вытереть дорожки слёз, но не может пошевелиться. Вода поднялась к нему, не давая сказать ни слова. — Я умолял тебя остаться! — плачет Чонгук, когда волны поднимаются выше по ногам Юнги: — Я умолял всех! Но ты ушёл! Ты оставил меня, отпустил, и я остался один! На столько лет! — он всхлипывает и дрожащими руками хватает Юнги за рубашку. — П-почему ты отпустил меня, хён? Почему? Мы могли бы– мы могли бы быть счастливы! Вместе! Почему ты отпустил меня? Лицо Чонгука в слезах, как и щёки Юнги. Его сердце и голова болят, хотя голова пуста от печали и вины. Он приподнимает руки, чтобы притянуть Чонгука ближе, и держится за него, как утопающий за спасательный круг, когда душераздирающие рыдания заставляют всю грудь Чонгука дрожать. — Прости, — снова и снова бормочет Юнги, зарываясь губами во влажные черные волосы. — Мне так жаль, Куки, прости меня, — но этого недостаточно. Кажется, ничего не могло остановить крики Чонгука в этот момент. — Не отпускай снова, пожалуйста, хён, не отпускай меня снова, — рыдает он, задыхаясь в шее Юнги. Это больно слышать, особенно не зная, что именно причинило Чонгуку столько боли. — Я не отпущу, не отпущу, обещаю, мне жаль, прости меня. Они остаются стоять так, пока приливы не исчезнут. Чонгук рыдает, как ребёнок, в рубашку Юнги, но старший всё равно прижимает его к себе, не скрывая собственных слёз. Он постоянно потирает чужую спину, пока дыхание Чонгука не замедляется, а рыдания не становятся ничем иным, как рваными вздохами и приглушёнными всхлипами. Луна ярко светит над ними, море и тени отступили, и когда Чонгук смотрит на него, не говоря ни слова, красными и опухшими глазами, Юнги нежно проводит подушечкой большого пальца по щекам, не прерывая зрительный контакт и убирая прядь влажных волос с лица. Чонгук тёплый. Его кожа теплее, чем у Юнги, и его глаза прожигают насквозь, когда они безмолвно смотрят друг на друга. Чонгук выглядит как сон после бури. Вокруг него есть аура, похожая на море ночью, но также и на дождь летом, когда вы гуляете по побережью. Его глаза опухшие и блестящие, губы искусаны, красные, а ресницы слипшиеся из-за слёз. Несмотря на это, Юнги задаётся вопросом, находил ли он когда-нибудь Хосока таким же красивым после того, как он плакал. Раньше Юнги считал, что Хосок был тёплым и драгоценным, как солнце, но оно обожгло его, и теперь он нашёл Чонгука. Чонгук абсолютно другой. — Ты пялишься. Его голос звучит устало, и он не моргает, чтобы ничего не пропустить. Юнги кивает. — Ты прекрасен. — Это то, что ты говоришь всем людям, которые плачут в твоих объятиях? — спрашивает Чонгук, нахмурившись, и Юнги поднимает бровь. — Как ты думаешь, много ли людей приходят плакать в мои объятия? Хмурый взгляд Чонгука становится ещё интенсивнее, и он моргает. — Нет, ты выглядишь так, будто ты из тех, кто это делает. — Не знаю, что это должно означать, но хорошо. Должно быть забавно, как они валяются на пляже, прижавшись друг к другу, мокрые с головы до пят от морской воды и слёз. Юнги чувствует песок на своих джинсах и между пальцами ног, но ещё больше ощущает тепло тела Чонгука, прижатого к его собственному, и то, как хорошо они подходят друг другу. Это должно быть забавно, но это не так, и никто из них не отводит взгляда. — Разве нам не стоит уже уходить? — спрашивает Юнги в какой-то момент приглушённым голосом. Чонгук, кажется, выходит из транса и моргает, чтобы неуклюже выбраться из чужого личного пространства Юнги и помочь ему подняться с земли. Одежда неприятно царапает кожу, он морщится, пытаясь смахнуть со своего тела как можно больше песка. Чонгук отряхивается рядом, прежде чем встретиться глазами с Юнги, а после посмотреть на поместье. — Я пока не хочу возвращаться. — Нам и не нужно. Юнги смотрит на Чонгука, видя позади него свет в окнах дома. Старушка до сих пор на ногах, независимо от часа, и младший с раздражением, но осторожно хватает Юнги за руку. — Мы можем прогуляться, если хочешь, — бормочет он почти застенчиво, не осмеливаясь встретиться взглядом со старшим. Юнги с трудом сдерживает бабочки в животе, когда кивает. — Ладно, почему бы и нет. Они идут пешком. Ступают тихо по пляжу, когда море слегка отступило. Им комфортно, когда их плечи и руки время от времени соприкасаются, но никто из них не обращает на это внимания. Юнги понимает, что ему нравится тот факт, что, хоть Чонгук и выше его, их ноги почти одинакового размера и оставляют похожие следы на влажном песке. Это странная информация, но ему нравится примечать подобные мелочки, как и то, что в груди становится теплее. — Когда я встретил тебя? Чонгук вздыхает. — Я не могу сказать. Если бы я мог, я бы уже давно всё рассказал. — Когда мне было около девяти, верно? — Юнги мягко возражает: — С того возраста я многое помню. — Да, примерно тогда, — фыркает Чонгук с усталой улыбкой. — Я был почти ребёнком. Это заставляет Юнги улыбнуться. — Конечно, и безумно плаксивый. Держу пари, моя мать, наверное, любила тебя. — Это не продлилось долго. Юнги поднимает бровь: — Почему? Потому что ты сделал меня странным? — и Чонгук моргает на него, нахмурившись. — Откуда ты знаешь? Он пожимает плечами. — Не считай меня глупее, чем я есть. Я знаю, что не родился таким, а где-то научился. Нетрудно соединить некоторые точки. — Ладно, хорошо, — Чонгук цокает. — Мне не следовало этого делать. Может быть, тогда бы ты остался. Он выглядит несчастным. Виноватым. Юнги знает, что Чонгук не заслужил так себя чувствовать, потому что он сильный и, самое главное, невинный. Он мог бы винить младшего за то, как сложилась его жизнь, да, но не хочет, потому что не видит необходимости. Юнги не хочет винить никого в том, что произошло когда-то давно, поэтому просто пожимает плечами. — Не знаю насчёт этого, но мои родители — ослы. Их бы ничего не остановило. — Но всё могло бы быть по-другому, — ворчит Чонгук, и Юнги снова пожимает плечами. — Да, может быть. Они позволили разговору затихнуть в уютной тишине. Юнги не слышит ничего, кроме спокойного шелеста волн, мягкого звука их ног по песку и дыхания Чонгука рядом со своим собственным, и это приятно. Деревня находится недалеко, но он понимает, что они не пойдут туда сегодня вечером. Ему не хочется возвращаться и в свою хижину, потому что любое место лучше, чем одиночество, и быть с Чонгуком, безусловно, приятнее, чем любая другая компания. Чонгук делает всё ярче. Более живым. Как? Может быть, это просто воображение Юнги, дающее ему всю власть в мире, но Чонгук — ведьма, так что, может быть, это всего лишь его присутствие рядом: оно делает мир немного красивее, особенно когда он купается в лунном свете и так прелестно улыбается. Как продвигается падение? — Хён, можно я тебя поцелую? Они остановились. У Чонгука луна за спиной и неземное выражение лица, а глаза сверкают в темноте, как голубое пламя в океане. Юнги моргает: — Эм... что? Почему? — и Чонгук пожимает плечами. — Потому что я хочу тебя поцеловать. — Это не ответ, — отвечает Юнги, и засранец напротив закатывает глаза. — Хорошо, тогда потому, что ты мне нравишься, хён. — Я тебе нравлюсь? — Юнги тупо повторяет: — Я? — и Чонгук в свою очередь поднимает бровь. — Да, а кто же ещё? Юнги пожимает плечами, и его хмурый взгляд становится ещё более мрачным. — Не знаю, кто угодно, только не я, — он ворчит, почесывая затылок. — Явно не парень, который приехал всего несколько месяцев назад и не помнит тебя — Что ж, да, ты прав, — Чонгук кивает, ухмылка тронула его губы. — Мне нравится не хён, мой лучший друг детства, а Юнги Мин, который всё время фотографирует вещи, которые могут его убить, и прячет свои кошмары за фасадом плохого парня. Когда-нибудь слышал о таком? Это лучшее, что Юнги слышал на этой неделе, и он возносит руки к небесам, ругаясь себе под нос, уставившись на Чонгука так, как будто у него только что выросла вторая голова. — Что за чёрт? Откуда ты вообще знаешь, что мне нравятся парни? Чонгук снова закатывает глаза и — серьёзно — надувает губы, как избалованное дитя, скрещивая руки на груди. — Ты не сказал «нет» сразу, как я спросил, а во-вторых, я вижу, как ты смотришь на меня. Ох. Это было низко, но он прав. Юнги морщит нос: — Это нихрена ни о чём не говорит, — и Чонгук стонет, прежде чем схватить Юнги за рубашку обеими руками и притянуть его ближе. — О, да ладно тебе, — ворчит он почти в губы. — Я могу тебя поцеловать или нет? И это всё, что нужно. Юнги на долю секунды закрывает глаза, безмолвно извиняясь перед теми, кто мог бы обвинить его, и хмыкает. — Плевать. Он хватает лицо Чонгука и целует. Они встречаются грубо, губы соприкасаются без изящества или подготовки, и на вкус поцелуй как соль и кофе. Руки Чонгука скользят с груди Юнги на спину, хватают ткань рубашки, чтобы не позволить отодвинуться, но не напирая. Юнги понимает, что ему нравится, как Чонгук тает в его объятиях, как только их губы привыкают друг к другу, и он наслаждается теплом чужого рта, когда Чонгук нежно приоткрывает его челюсть языком. Прошло много времени с тех пор, как Юнги кого-то целовал, с тех пор, как у него вообще была какая-то близость с кем-либо. И если уж подобное происходит сейчас, то он признаётся, что это приятно. Невероятно. Они пробуют друг друга на вкус с непонятной смесью нежности и кипящей страсти, и это лучше, чем Юнги мог себе представить, лучше, чем у него когда-либо было. Это похоже на воссоединение, как будто ты нашёл кого-то, кого потерял после долгого времени, и, ох, как сильно Юнги влюблён в это чувство. Хосок целовал его, как будто он был драгоценностью, чем-то, с чем нужно обращаться осторожно и внимательно, как будто боялся сломать, но Чонгук– Чонгук целует его со штормом в груди и цветами на губах. Он нежный и тёплый в своих движениях, но под поверхностью скрывается гораздо больше похожего на море, ветер и гул океана — и Юнги хочет показать ему, что он может выдержать это и даже больше. Когда они отстраняются, задыхаясь и тяжело дыша, лицо Чонгука красное, окрашенное эмоцией волнения. Юнги не может остановить свою ладонь от того, чтобы нежно погладить его по щеке, провести большим пальцем по мягким и искусанным губам, пока Чонгук смотрит на него тёмными и широко раскрытыми глазами. — Я не знал, что можно так целоваться. Юнги фыркает: — Со мной или в целом? — Чонгук отводит взгляд, хмурясь, как будто он в замешательстве. — В целом, — он оглядывается и прикусывает нижнюю губу. — Я хочу поцеловать тебя снова. Юнги следует чужому желанию, обхватывая шею Чонгука, чтобы притянуть к себе. Они издают вздох в губы друг друга, когда снова встречаются, а языки задевают зубы, стоит им начать хихикать. — Я чувствую себя ребёнком, — бормочет Чонгук во время поцелуя. Юнги мычит, наслаждаясь вкусом чужого языка, сжимая в ладонях крепкие бёдра парня. — Со многими целовался? — Не сказать, что со многими. Никого не искал с тех пор, как закончил среднюю школу. Так что, определённо не так опытен, как ты. Юнги приподнимает бровь, ухмыляясь, и хватает Чонгука за челюсть, заставляя его скулить, когда младший безуспешно пытается коснуться его губ. — Что заставляет тебя так говорить, м-м? Чонгук издаёт ещё один жалобный звук и притягивает Юнги ближе к себе за бёдра, прижимая их тела друг к другу. Он надувает губы, рассеянно играя с подолом рубашки Юнги. — Я чувствую это, помнишь? И кое-что слышу. — Ты можешь слышать людей на мне? — спрашивает Юнги, приподнимая ещё одну бровь. Чонгук фыркает, снова пытаясь поймать его губы и терпя неудачу. — Да, слабо, но я могу их уловить, — он цокает и снова надувает губы. — Кстати говоря, мне это не нравится. Юнги ухмыляется и сильнее прижимает их бёдра, дразня своими губами губы Чонгука, когда тот ахает. — Тогда ты должен помочь мне создать другие воспоминания, разве нет? Чонгук моргает: — Хорошо, — он нетерпеливо кивает и с тихим скулением бросается к чужим губам, притягивая его в ещё одно объятие, в то время как Юнги старательно посасывает его язык с низким мычанием. Они целуются так до тех пор, пока Чонгук не начинает задыхаться и дрожать на ногах. Его лицо и шея красные, а глаза закрыты; в животе Юнги разогревается удовлетворение и желание, когда он думает, что это его рук дело. Никто другой, только он. Чонгук смотрит на него так, словно хочет, чтобы его съели, и это так отличается от его нахального фасада маленького засранца, что Юнги приходится ругать себя за то, что он не поцеловал Чонгука снова, когда хватает его за запястья и тянет к поместью. Он позволяет младшему поцеловать себя в шею и обнять, кладя голову на плечо. — Я не хочу идти. Чонгуку тепло, слабая дрожь пробегает по его спине, когда Юнги оборачивается и смотрит на него, прежде чем тихо фыркнуть. — Твоя бабушка наверняка волнуется, — он улыбается, нежно гладя Чонгука по щеке. — Плюс, что-то подсказывает мне, что ты тоже не думаешь, что это лучшее место для ночёвки. Чонгук краснеет, утыкается лицом в ладонь Юнги и надувает губы. — Даже не знаю. Я не возражаю против песка. Юнги приподнимает бровь: — Я возражаю, — и Чонгук закатывает глаза. — Хорошо, хён, но тебе лучше не обламывать меня, когда мы придём, ладно? — Что значит обламывать? — Юнги хихикает с блестящими глазами. — Ты никогда не говорил, что хочешь чем-то заняться. Чонгук хмыкает и хлопает его по рукам. — Дурак, очевидно, чего я хочу! — он хмурится на самодовольную ухмылку Юнги и отводит взгляд, его щёки становятся краснее, чем когда-либо прежде. — Теперь мы можем быстро поднять наши задницы? Чтобы ты мог трахнуть меня до того, как закончится ночь? Что? Глаза Юнги расширяются вместе с тем, как он давится слюной и откашливается. Чонгук уходит сразу после того, как договорил, так что Юнги не может видеть его выражения лица. Младший ни разу не оглядывается и смеётся, как будто бросает вызов, побуждая побежать за ним. Юнги усмехается про себя, а после срывается вслед за парнем, в голове всё ещё пытаясь осмыслить услышанное с недоверчивой улыбкой, растягивающей его губы. Чонгук мог бы бежать быстрее, потому что сильный и привык к песку под ногами, но когда Юнги догоняет его и хватает за запястье, чтобы прижать к груди, он позволяет поймать себя и поцеловать. Чонгук хихикает в поцелуй, пока Юнги с трудом сдерживает смех, клокочущий в его горле. Они снова отстраняются, и Чонгук убегает, а Юнги ловит его с чередой смешков. Они играют так друг с другом, пока море вдалеке не перестанет их тревожить. Это погоня, своего рода возмездие, как будто им больше не нужно думать об океане и воспоминаниях Юнги. Это освежает, и Юнги чувствует себя живым. Живым. Впервые за много лет. Когда они добираются до поместья, смеясь между поцелуями и слепыми прикосновениями, бабушки Чонгука здесь нет, и Юнги даже не думает о том, чтобы сказать ей об их приходе. Они вваливаются в гостиную, обмениваясь прерывистыми вдохами и хихиканьем. Юнги едва замечает дорогу в комнату Чонгука, когда они врезаются в стены и хватаются за одежду друг друга, чтобы потянуть за неё, но пока без попыток снять полностью. Юнги никогда не был в комнате Чонгука, но не может оторваться от самого парня, чтобы оглядеться, потому что Чонгук перед ним невероятно красив и занимает все мысли. Его кожа золотистая, покрытая тонким слоем пота и соли, волосы влажные на лбу, а губы красные, когда Юнги толкает его в дверь, чтобы поцеловать в шею. Звуки, которые издаёт Чонгук, сладкие и воздушные, его руки блуждают по спине Юнги, как будто он не может оставаться на одном месте и решить, к чему прикоснуться первым. Чонгук тяжело дышит, дрожа в объятиях Юнги, и когда старший оставляет засос на его ключице, то слабо скулит. Юнги не может удержаться, чтобы не застонать в ответ, потерявшись во вкусе чужой кожи на языке. Они не включают свет, но Чонгук неуклюже хватает рубашку Юнги и стаскивает её, бросая куда-то в спальню. Он толкает хёна обратно к кровати с тихим стоном. Юнги позволяет себе упасть на матрас, в то время как Чонгук седлает его. Он приподнимается и ловит губы младшего, вздыхая в поцелуй, как будто они слишком долго были далеко друг от друга. — Как ты хочешь это сделать? Он нагло прикусывает губу, и Чонгук стонет. — Хочу тебя, хён, просто хочу тебя. Не имеет значения, что мы сегодня сделаем. Он уже выглядит вымотанным, его зрачки расширены, а руки дрожат, когда они лежат на плече Юнги, как будто боятся пошевелиться. Юнги едва подавляет стон, когда смотрит вниз и видит совершенно очевидную выпуклость в брюках Чонгука. — Я вижу, — бормочет он, хватая Чонгука сзади за шею, чтобы снова поцеловать. — Но я о том, как ты меня хочешь. Ответ приходит не сразу, Чонгук на секунду гоняется за его губами, обнимает за шею, чтобы притянуть ближе, а затем целует Юнги в челюсть и вздыхает, мягко прижимаясь бёдрами к старшему. — Внутри. Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Юнги бормочет: — О боже, — ему приходится на секунду закрыть глаза, сдерживая рывок бёдер и болезненно ноющий член, когда его руки сжимаются на талии Чонгука. — Да, хорошо, ладно, ты уверен? — Ага, — произносит Чонгук, нетерпеливо кивая. Юнги приходится прикусить язык, чтобы снова не застонать, когда младший сильнее насаживается бёдрами на его член. — Я хочу этого, хён, хочу, чтобы ты был внутри меня. — Хорошо, конечно, малыш, я понял тебя, — говорит Юнги, сжимая бёдра Чонгука ладонями, и тот скулит громче, целует его со стоном и хватает Юнги за волосы. — Скажи это ещё раз. Как кто-то мог отказаться от чего-то подобного? — Малыш, — стонет Юнги, оставляя засос под ухом парня. — Чонгук-и, милый, мой малыш, ты хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? — Да, — отвечает Чонгук, а затем дрожащими руками пытается расстегнуть пуговицу на своих брюках, ворча от того, как пальцы дрожат и ничего не получается. Юнги пытается помочь, ругаясь себе под нос, и они изо всех сил пытаются снять одежду между поцелуями. Чонгук двигает бёдрами каждый раз, когда может, в то время как Юнги пытается просто не перевернуть их и не зацеловать младшего до потери сознания. Это требует усилий, множества жарких поцелуев и нескольких прикосновений, пока брюки не будут сняты. Чонгук немедленно хватается за джинсы старшего, пытаясь стянуть их с разочарованным скулением, пока Юнги изо всех сил пытается не прикоснуться к самому Чонгуку. Через какое-то время у них получается избавиться и лишней одежды. Чонгук снова седлает Юнги, целуя, как изголодавшийся, пока чужие ладони возвращаются на его бёдра. Юнги нравится прикасаться к парню, нравится чувствовать, как их тела прижимаются друг к другу, а тепло становится одним на двоих. Несмотря на это, он прекрасно видит, насколько Чонгук твёрдый, а его собственный член требует такого же внимания. — Хён, прикоснись ко мне, — требует Чонгук. Его глаза темнеют, и Юнги без раздумий смыкает пальцы вокруг члена младшего, издавая стон, когда Чонгук реагирует вскриком, выгибая спину от прикосновения. — Хорошо, малыш, — хрипит Юнги, сдерживая собственное желание приподнять бёдра. — У тебя есть что-нибудь? Чонгук моргает, наполовину потерявшись в своём удовольствии, и Юнги крепче сжимает руку вокруг его члена, чтобы привлечь к себе внимание. — Чонгук, ответь мне. Я не буду трахать тебя, по крайней мере, без смазки. — Я– да, есть, — с придыханием отвечает Чонгук, моргая сквозь пелену в глазах. — Под кроватью, в– в коробке. — Ладно, подожди секунду. Чонгук скулит в знак протеста, но позволяет Юнги перекатиться на бок, чтобы схватить и вытащить упомянутую коробку. Она довольно большая, похожа на обувную, и старший приподнимает бровь, когда открывает её и видит несколько фаллоимитаторов вместе с несколькими бутылочками разных смазок. — Вау, — он оглядывается через плечо, на лежащего на кровати Чонгука, и улыбается. — Хотелось бы знать, как ты ими пользуешься, но, может быть, не сегодня вечером? — Нет, не сегодня, — соглашается Чонгук, слишком занятый поглаживанием своего члена, чтобы смущаться. Юнги быстро хватает смазку, прежде чем подползти и заменить руку младшего своей. Это заставляет Чонгука вздохнуть, пока Юнги открывает бутылку и размазывает немного прохладной жидкости по пальцам. — Как тебе больше нравится? — спрашивает он, не прекращая своих движений на члене Чонгука, и тот снова вздыхает, проводя рукой по волосам. — Неряшливо, мокро, не имеет значения, главное, чтобы с тобой. Юнги хмыкает: — Хорошо, — он нежно проводит подушечкой указательного пальца между ягодицами Чонгука, и тот с тихим стоном раздвигает ноги шире. — Сделай это побыстрее. Первый палец легко скользит внутрь, что удивительно, но, возможно, об этом и не стоит долго размышлять, учитывая, как лицо Чонгука искажается от удовольствия. Его глаза зажмурены, а рот приоткрыт, когда он делает движение бёдрами вперёд и сильнее насаживается на палец. Несмотря на всё, он кажется тугим, крепко сжимает Юнги внутри, на что тот тихо стонет. При виде такого Чонгука волна возбуждения снова устремляется в пах. — Давай, я хочу тебя почувствовать, — бормочет Чонгук, снова двигая бёдрами. Его член бьётся головкой об подтянутый живот с тихими шлепками, и Юнги приходится обхватить себя свободной рукой, чтобы не броситься на Чонгука прямо сейчас. — Мы движемся к этому, Боже, будь немного терпеливее. Чонгук морщится, открывает рот, чтобы возразить, но Юнги вставляет второй палец и заставляет того замолчать, обратно упав на матрас с низким стоном. Старший осторожно оглаживает чувствительные стенки и улыбается, когда Чонгук громко стонет при первом прикосновении мозолистых пальцев Юнги к простате. — Во-первых, ах– блять, — Чонгук хватает ртом воздух, глядя на Юнги сквозь влажные волосы, пока его сфинктер сжимается вокруг пальцев, а бёдра делают круговые движения, чтобы обеспечить лучшее давление на железу. — Не используй имя этого чувака, когда трахаешь меня. Это неуважительно и– ох, блять, да, прямо здесь– и я делаю то, что хочу. Например, твой член во мне прямо сейчас. Юнги закатил бы глаза, если бы уже не сжимал свой член, чтобы почувствовать хоть каплю облегчения. Он вставляет третий к уже имеющимся двум, чтобы снова оборвать Чонгука на полуслове и получить в ответ низкое ворчание. Чонгук, не собираясь больше ждать, вскакивает с кровати на колени и устраивается на бёдрах Юнги, захватывая его губы в поцелуй, в котором больше языка и зубов, чем чего-либо ещё. — Ты невозможен, — ворчит Юнги, глядя в потемневшие глаза Чонгука, пока тот обхватывает член старшего своими пальцами. Они оба стонут. — Я знаю– блять, да, — он ухмыляется. — Тебе уже пора переходить к делу. Юнги издаёт низкий горловой стон и дразнит: — Я не позволю тебе плакать мне в плечо, если будет больно, — он толкается в руку Чонгука и кусает его в шею. — А теперь заткнись и дай мне поработать, засранец. — Это ты заткнись, — отвечает Чонгук хриплым стоном, хватая Юнги за волосы, чтобы притянуть к себе в ещё одном поцелуе. Его бёдра подрагивают в желании получить больше удовольствия от пальцев внутри, пока обе руки заняты. — Я хочу, чтобы твой член оказался во мне как можно быстрее, так что тебе лучше поторопиться. Его слова обрываются скулением, и Юнги стонет, вынимая пальцы и убирая руку Чонгука от своего члена. Младший улыбается, хоть и чувствует себя немного опустошённым, что приносит дискомфорт. — Давай, быстрее, — просит он, пока Юнги смазывает свой член и, наконец, подталкивает его вниз лёгким толчком в бедро, и Чонгук издаёт удовлетворённый стон,. Они оба втягивают воздух сквозь сжатые зубы: Юнги из-за тепла и еле оказываемого давления, а Чонгук из-за предвкушения. Он не опускается на всю длину сразу, предпочитает дразнить себя, позволяя головке члена скользить по влажному сфинктеру. Это заставляет их обоих дрожать, когда они с возбуждением смотрят друг другу в глаза. Чонгук мучительно долго двигает бёдрами по члену Юнги, пока тот не стонет и толкается вверх, входя в младшего. Они тяжело дышат друг другу в рот, не двигаясь, как будто не знают, что делать дальше, преодолев самую трудную часть. Чонгук внезапно улыбается со слезами на глазах и целует Юнги. Поцелуй мягкий, в отличие от предыдущих. Это как возобновлённое обещание, как общий секрет, и Юнги крепко прижимает Чонгука к себе, когда тот медленно опускается на член. С этого момента всё расплывчато. Нет ничего, кроме удовольствия и глухих стонов, когда они начинают вместе гнаться за удовольствием в тёмной спальне. Закончив с дерзкими и язвительными комментариями, никто из них больше не может говорить, особенно когда Юнги вскидывает бёдра вверх, а Чонгук громко мычит. Он хватается за всё, до чего может дотянуться, и целует каждый дюйм Юнги, как будто поклоняется ему. Их дыхание смешивается, Юнги хочется бежать за удовольствием, как за морем, приближаясь к финишу. Создаётся чувство, будто у них нет времени, однако Чонгук так не считает: замедляет темп и сдерживает хёна, взяв всё в свои руки. Он вращает бёдрами, как будто управляет волнами во время шторма. Прежде чем кто-либо успевает это осознать, Чонгук уже оказывается прижатым к матрасу, а Юнги — сверху, вбиваясь в него. В следующую секунду старший уже на спине, а Чонгук над ним, седлая вновь, когда тусклый свет луны поблёскивает на его выставленном горле. Юнги хочет кусать и пробовать на вкус, но вместо этого дарит нежность и мягкость. Чонгук хочет хватать и обладать, но дарит своё терпение и любовь. Юнги наслаждается ощущением кожи Чонгука под своими ладонями, его сильными руками, обнимающими за спину, упругими мышцами бёдер и пьянящим запахом пота. Он наслаждается звуками, вырывающимися из горла Чонгука, вкусом чужой кожи на языке, и не может представить, что когда-нибудь захотел бы, чтобы солёный всплеск золотого удовольствия покинул его живот. По крайней мере, не до тех пор, пока всё не станет слишком, пока они не станут чересчур наполненными ощущениями, чтобы продолжить. Чонгук вскрикивает при каждом толчке, а Юнги мычит в ответ, стоит мышцам сфинктера сжаться вокруг его члена. Он смотрит на младшего, толкаясь, так, будто никогда не сможет насытиться им. Когда Чонгук кончает, пачкая живот и грудь Юнги, он громко стонет и выгибается в спине, крепко обнимая хёна. Юнги останавливается, чувствует давление и тихо стонет, изливаясь внутрь парня, когда достигает оргазма. На долю секунды он слышит, как волны набегают на берег. Они успокаиваются, их дыхание похоже на мелодию, и Юнги ощущает сильные руки вокруг себя, когда позволяет себе небрежно упасть на грудь Чонгука. Тот проводит пальцами по его волосам, получая ответную ласку в виде поцелуев в районе ключиц. Они остаются так лежать ещё какое-то время, пока Юнги не отодвигается, на что Чонгук протестует. Он идёт за полотенцем, чтобы вытереть их обоих, слыша позади бормотание и жалобы на холод. Стоит Юнги вернуться в постель и прижаться ближе, как его тут же обнимают за талию. Это хорошо. Приятно. Чонгук идеально ему подходит: он выше, загорелее, сильнее, но в то же время в некотором роде хрупок. Юнги тоже хрупкий. Его тело не может похвастаться силой, так же, как и разум с сердцем, но он не против этого, если Чонгук рядом. Раньше Юнги чувствовал себя слабым рядом с Хосоком, но сейчас — в безопасности и достойным многого, вот так, в объятиях Чонгука. Это лучшее, что он мог когда-либо получить. Волны поют ему, убаюкивая, и они звучат счастливо и гордо. Юнги знает, что если бы Ойрё была там, она бы улыбалась, как будто знала всё с самого начала. — Скажи, Юнс, ты помнишь свое детство? — Нет, не помню, но– — Мне всё равно. Сейчас утро. Солнце уже давно взошло, но ни один из них еще не встал с постели. Чонгук проснулся первым, и Юнги, открыв глаза, встретился с тёмно-карим взглядом, наблюдающим за ним из-под копны растрёпанных волос. С тех пор они почти не двигались с места. Чонгук сказал, что его бабушка встала — он слышал её на кухне, — и когда Юнги прислушался, то тоже заметил её мягкие шаги, эхом отдающиеся по плитке на полу, пока она выполняла свою утреннюю рутину. Сейчас они здесь, прижатые друг к другу, кожа к коже, в комфорте и тепле. Юнги даже не хочет допускать мысль, чтобы уйти. — Всё равно? Чонгук играет, рисуя узоры на груди старшего, пока лежит у него на плече. Юнги мычит, уставившись в потолок. — Мне всё равно, что я ничего не помню. — Почему? Он улыбается и целует Чонгука в макушку, вдыхая аромат моря и соли, исходящий от него, с удовлетворенным вздохом. — Потому что теперь у меня есть ты, — Юнги крепче обнимает парня за талию и снова целует. — Теперь я могу создать с тобой больше воспоминаний, и, может быть, однажды остальные тоже вернутся, я не знаю. Некоторые говорят, что так бывает. Чонгук кивает: — Да, может быть, — он поднимается на руках и наклоняется над Юнги. — Что ты собираешься сказать своим друзьям? Насчёт меня? Юнги пожимает плечами и проводит большим пальцем по щеке Чонгука. — Я не знаю. Возможно, скажу, что кое-кого нашёл, — он улыбается. — И что я намерен остаться подольше. — Ты правда думаешь об этом? Юнги улыбается: — А ты как думаешь? — и Чонгук надувает губы, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать, прежде чем улыбнуться старшему в губы. — Я думаю, хён, что из тебя вышла бы довольно крутая ведьма. Это заставляет Юнги приподнять бровь, а после принять сидячее положение, чтобы позволить Чонгуку сесть к нему на бёдра и оставить мягкий поцелуй в районе пульса на шее. — Правда? Это такая большая честь для меня. — Правда, — отвечает Чонгук ему на ухо. — Плюс я уверен, что мы могли бы найти способ сделать несколько довольно крутых снимков под водой. Юнги ухмыляется: — Ах, так вот как мы теперь заговорили, — он скользит рукой по бокам Чонгука и щекочет его, но всё равно находит его губы между смешками. — Как думаешь, Нана могла бы быть нашим бухгалтером? Чонгук смеётся: — Я уверен, что она была бы не против, — и они снова целуются, улыбаясь, как дети, рассказывающие о работе своей мечты, когда добьются успеха. Падение, падение, падение– Юнги больше не падает, он бросается в море. Когда они оба спускаются на первый этаж, старушка уже ждёт их. Она крепко обнимает Юнги, шепча на ухо о том, как счастлива, что он вернулся. Они завтракают тостами и блинами, пока Чонгук рассказывает о заклинании, которое сотворил вчера, чтобы отогнать шторм, как будто это самая нормальная вещь в мире, а Юнги, между глотками чая, говорит, что хотел бы приходить сюда почаще. Бабушка Чонгука говорит, что будет рада его видеть, и когда Юнги решает вернуться в деревню, глаза Чонгука сияют, как тысяча звёзд, и, ох, Юнги не может быть счастливее. Он пишет Намджуну. Ты был прав. Я кое-кого встретил. Он добр ко мне. Я думаю, что останусь здесь ещё на немного. Юнги не думает, что друг решит ответить в ближайшее время, потому что тот не носит с собой телефон постоянно. Он не пишет Чимину. Или Хосоку. Юнги не хочет этого делать, потому что чувствует, что рассказать им было бы равносильно предательству. Как будто выдать свой секрет. Юнги не доверяет это никому, кроме Намджуна. Ему также звонила мама, оставив сообщение. «Пожалуйста, милый, скажи, что с тобой всё в порядке, я долго ничего не слышала от тебя. Я волнуюсь.» Юнги посылает ей сообщение и решает в кои-то веки отправить открытку. Она этого заслужила. И она очень сильно старалась. Юнги едет в город с лёгким сердцем, игнорирует пристальные взгляды, приветствует тени по сторонам. Он никогда не бывает один, но сегодня даже не против их компании. Только они понимают, почему он счастлив. И только они понимают, как давно он не испытывал этого чувства. Только они никогда его не судят. Кэллен не ставит под сомнение улыбку на губах Юнги, когда он приходит выпить свой ежедневный кофе. Старика здесь нет, и Юнги воспринимает это как хорошее предзнаменование. Дела идут всё лучше и лучше. Я рад, что ты мне рассказал. Хорошо знать, что ты наконец нашёл место, которое можешь назвать своим. Он симпатичный? Намджун проницателен. Юнги быстро обедает, берёт свою камеру и запирает дверь хижины, когда уходит. Сделка с арендодателем истекает через несколько дней, но он не беспокоится. Ему есть где остановиться. Да, он прекрасен. — У меня есть старший брат, ты знаешь? Сейчас около четырёх часов дня, и они только что занимались сексом в комнате Чонгука. Снова. Засранец набросился на Юнги, как только тот ступил в поместье, но старший не жалуется. Это далеко от жалоб, честно, потому что он поступил точно так же с Чонгуком. Они голые, развалились на кровати, как морские звезды, и Юнги курит. Чонгук сказал, что всё в порядке, но Юнги понимает, что предпочитает, чтобы в воздухе витал только запах Чонгука, а не аромат табака. — Да? И как его зовут? Чонгук лежит рядом, рассеянно уставившись в потолок стеклянными глазами, и он прекрасен, сияет, как драгоценный камень в ночи. Юнги — мотылёк, который более чем счастлив полететь на пламя, если это означает, что он сможет почувствовать магию Чонгука. — Сокджин. Его мать кореянка, как и мой отец. — У вас разные матери? Чонгук кивает: — Да, — и Юнги мычит. — Что случилось с твоей мамой? Теперь Юнги знает, что она умерла или, по крайней мере, ушла. Сейчас время может быть неподходящим, поэтому вопрос слишком резкий, но Чонгук всё равно отвечает. — Её увезли. — Кто? Чонгук перекатывается на бок, чтобы посмотреть на него, и Юнги выпускает густое облако дыма, которое медленно исчезает в потолке. — Ты знаешь о прекрасном народе? — Ты имеешь в виду, фейри? — Юнги приподнимает бровь. — Они её забрали? Он должен быть удивлён, но, как он сказал Тэхёну несколько дней назад, ты больше не можешь удивляться, когда провёл свою жизнь, видя то, чего никто другой не может. Чонгук кивает: — Да, — и Юнги хмурится. — Могу я спросить, что случилось? — Она хотела ребёнка, — отвечает Чонгук с грустной улыбкой. Юнги не нравится то, как она смотрится на его красивом лице. — Ребёнка. Ты имеешь в виду себя? Ещё один кивок. — Она не могла завести ребёнка, я имею в виду, с моим отцом. Они пытались, но ничего не получилось, так что она заключила сделку. С прекрасным народом, — Чонгук горько улыбается. — Они сказали, что подарят ей дитя, но за это придется заплатить, и моя мама всё равно согласилась, не знав, какова была цена. Юнги напевает: — А потом родился ты, — Чонгук кивает, хватая сигарету из чужих рук, чтобы затянуться дымом, прежде чем вернуть её. — Они вернулись за мной через год, но мама не позволила им забрать меня, поэтому пошла вместе с ними. — Типа, в качестве компенсации? — Ага, — Чонгук снова кивает, и его взгляд становится задумчивым. — Она была, как и я, ведьмой, вот почему фейри хотели, чтобы у неё был собственный ребёнок. Мама не знала об этой части сделки, поэтому отказалась выполнять её, и они забрали её в качестве платы за дитя. Чонгук снова улыбается, и Юнги нежно целует его в нос, потирая успокаивающие круги на бедре, чтобы помочь ему продолжить рассказ. — Мой отец так и не простил меня за это, — шмыгает носом Чонгук, усмехаясь про себя. — Он всегда– всегда винил меня в том, что с ней случилось, как будто я всё это устроил. Стало хуже, когда начали проявляться мои навыки ведьмы. Он думал, что я чудовище. Или больной. А через какое-то время женился снова. — На твоей мачехе, — добавляет Юнги, и Чонгук мычит, позволяя себе упасть на матрас, чтобы прижаться к груди хёна. — Да. Она была совершенно не похожа на мою маму, поэтому мой отец решился на этот брак, — он снова шмыгает носом, и Юнги ждёт, когда парень сделает глубокий успокаивающий вдох. — У них никогда не было детей вместе, но Джин, мой сводный брат, был намного лучше меня во всех отношениях, так что я не мог этого вынести, — он усмехается и прячется в груди Юнги. — Раньше я навещал Нану каждый раз, когда мог, просто чтобы не проводить с ним свои каникулы. Юнги целует его в макушку, успокаивающе поглаживая по спине: — Он был злым? — и Чонгук качает головой. — Нет, никогда. Просто слишком идеальным для меня, слишком идеальным для странного ребёнка-подмёныша мёртвой жены моего отца. — Прости, что я спросил об этом, — бормочет Юнги в макушку Чонгука. Младший влажно хихикает, снова качая головой, прежде чем приподняться, чтобы поцеловать его. — Нет, не извиняйся. Я расстроен, да, но теперь всё нормально, потому что снова смог встретить тебя. Юнги хмурится: — Значит, ничего, если ты поговоришь на эту тему? — Чонгук кивает. — Я мало что помню, но некоторые вещи я могу рассказать. — Хорошо, — отвечает Юнги, нежно целуя его в лоб. Чонгук закрывает глаза и тоже оставляет поцелуй на чужой шее, опускаясь ниже под самодовольную улыбку старшего. — Хочешь сменить тему? — спрашивает он, прикрыв глаза. Юнги хмыкает, перекатывается на спину, чтобы Чонгуку было удобнее сползти вниз. Он издаёт тихий стон, когда влажный язык дразнит головку его твердеющего члена, и улыбка растягивает его губы, когда Чонгук со вздохом берёт его в рот, выглядя так, как будто почти скучал по ощущению наполненности. Быть во рту Чонгука — это как небеса и ад вместе взятые, мучительно и горячо, одновременно сексуально и чувственно, потому что Чонгук любит смотреть в глаза, когда отсасывает, и боже, Юнги не знает, что он сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить это. Ему нравится, как стонет Чонгук, когда Юнги входит в него на всю длину, как выгибается его спина, стоит задеть простату, румянец на его коже, цвет сосков, когда Чонгук греется в летнем свете, его напряжённую шею и выражение лица, когда он кончает, а также нахмуренные брови и рот, приоткрытый в молчаливом крике или стоне. Юнги любит всё это, но он всегда ослеплён улыбками Чонгука, огоньками в его глазах и то, как он поправляет свои волосы, желая покрасоваться. Его не очень осторожные прикосновения, совместное хихиканье, серьёзные взгляды, надутые в притворстве губы и страстные поцелуи. Юнги любит это. Может быть, он влюбляется слишком сильно, но Чонгук произносит его имя как молитву, когда кончает, и на его лице застыла улыбка. Юнги думает, что знает, что это значит, даже если оно пока не сформулировано и не сказано вслух. В конце концов, Чонгук всё время произносит его имя. Есть так много способов произнести эти слова и– У них есть время, думает Юнги. У них есть время. — Скажи, Юнс, ты помнишь своё детство? Он улыбается. — Нет, но я не думаю, что мне нужно. Неделю спустя Чимин достаёт письмо из своего почтового ящика и берёт с собой, когда возвращается в маленькую квартирку, которую делит со своим парнем. — Детка! Я получил письмо от Юнги! — Правда? — отвечает оживлённый голос с кухни: — Он не особо торопился! Чимин хихикает: — Иди сюда, — говорит он, прежде чем сесть на диван с улыбкой: — Я уверен, что там хорошие новости! Через секунду Хосок врывается в гостиную с широкой улыбкой на лице и садится на удобный диван рядом с ним, пока Чимин осторожно открывает конверт, вынимая из него одну фотографию под их обоими любопытными взглядами. На фотографии изображён парень. Они не знают его, никогда не видели и не слышали о нём, но он красивый. Он улыбается в камеру, греясь в лучах солнца на берегу моря. Его кожа загорелая, волосы достаточно длинные, чтобы доходить до подбородка, а глаза блестят озорством, жизнью и любовью, когда пытается убрать волосы с лица, несмотря на ветер. На обороте фотографии черной ручкой в спешке нацарапаны три слова. Я в порядке. Позже Намджун получает две фотографии. Одна из них — снимок ведра, полного крабов, и это заставляет его смеяться, а другая — фотография типичного завтрака в поместье с блинами, хлопьями, тостами и фруктами по всему столу. На этой фотографии Чонгук подмигивает и делает знак «peace» в камеру, пока Юнги улыбается, глядя на него так, как будто он собрал все звезды на небе и наполнил море своими собственными голыми руками. Бабушка Чонгука тоже там, посмеивается поверх своей чашки чая, как будто её забавляют выходки мальчиков, и нет ни слова о человеке, который сделал снимок. Это не имеет значения, ведь фотография всё равно достигла адресата. Где-то в другом месте высокий и красивый мужчина делит чашку чая с женщиной, которая когда-то была селки, девушкой, принесённой в мир океаном. Море сегодня счастливо, небо чистое, волны ласковые и лениво плещутся о берег. Они оба знают, что их общая проблема решена. Наконец-то. Море любит своих детей, и хотя иногда решение кажется невозможным, оно всегда находит способ избавить своих детей от проблем, даже если иногда ему приходится немного вмешиваться. Ночью Юнги засыпает в постели Чонгука. Шум волн и стук его сердца мягко звенят в ушах, и это хорошо. На самом деле, лучше, чем просто хорошо.