на языке в котором страха не существует

если бы я мог сказать тебе, что люблю тебя на языке, в котором страха не существует я знаю я бы запомнил, как Земля была частью моей грудной клетки .*･｡ﾟ хисын пьян, свет в баре ослепляющий, а чонсон слишком красивый, чтобы выдержать. это не новое открытие, но первый раз, когда это шантажирует его инстинкты. остро и настойчиво, как острие ножа. чонсон красивый, но не так, как красивы симпатичные девушки. впервые за время их дружбы, хисын знает, что не натурал и они оба никем не заняты. дело в том, что это ново (это «не натурал»). не в плане, что этого никогда не было, скорее в том смысле, что оно игнорировалось, пока не постучалось ему в лицо в форме 180 сантиметрового, длинноволосого и дерзкого студента по обмену. бомгю однозначно был «горе любовью» в красивой обертке. йерим предупреждала его о парнях, играющих в бэндах, но хисын был очарован, как никогда, романтическими песнями и полуночными не-свиданиями в хондэ. (до того, как он успел осознать, что это все-таки были свидания, язык бомгю уже изучал его рот, а жар прудился адреналином глубоко внизу живота из-за первого поцелуя с парнем.) его каминг-аут перед друзьями стал случайностью. днями терзающий себя, что же именно сказать, с испугом ожидающий их реакции, опасаясь даже того, что скажет сам чонсон, несмотря на его собственную ориентацию. но потом они с бомгю просто наткнулись на их компанию, пока прогуливались близко к «гей району» итэвона и он уже не мог спрятать то, как их пальцы были сплетены, а на основании шеи цвел огромный засос. несмотря на изначальную неловкость из-за неожиданности, на самом деле все было нормально: чонвон пошевелил бровями в привычной издевательской манере, сону отлично справился, представляя бомгю каждого из присутствующих и уже позже, когда они пошли выпить вместе, чонсон, кажется, ничего так поладил с бомгю, бросая шуточки всю ночь и очаровывая его так, как он обычно очаровывал людей. (было здорово видеть, как двое его самых любимых людей смеялись вместе. даже если он не был готов к этому, даже если они сговорчиво издевались над ним немножко.) но это уже в прошлом. — хочешь еще одну бутылку, хен? — голос чонвона вытаскивает его из мыслей о прошлом и хисын просто пялится, не совсем обрабатывая слова, — кажется, вода была бы сейчас уместнее, да? — нет, я в порядке, — он выдает, выдыхая с легким ощущением задушенности, — выйду покурить. — я пойду с тобой, — чонсон встает и трясет красной зажигалкой, — ты всегда забываешь свою. .*･｡ﾟ воздух на улице отрезвляющий, будто легкий холодный шок. хисын не знает почему, наверное, из-за того, что они на плохо освященном переулке и это середина недели, людей вокруг не много, но ощущается приватно как-то. все окружающее будто смазано на краях, это забавно. он не знает куда деть руки, его предлог «выйти покурить» на самом деле был для того, чтобы убрать чонсона с глаз подальше, но вот он, рядом, их разделяет едва пару сантиметров, тела обоих прислонены к выступающей кирпичной стене. хисын чувствует себя неуклюже; нахождение рядом с чонсоном всегда отдавало таким ощущением. еще со времен, когда они встретились в старшей школе и доковыляли до универа. но несмотря на его собственную неуклюжесть, они все же умудрились поладить. смеялись по пути домой, на семейных ужинах с родителями. и каминг-аут чонсона, напуганного, но в то же время такого храброго, бесстрашного, смелого, отважного — ураган в его глазах, бросающий вызов хисыну, только осмелиться оказаться гомофобной задницей и покинуть его. хисын, уверяющий, что все хорошо, обнимающий его крепко и мечтающий так же суметь понять себя, как чонсон в возрасте шестнадцати лет. то, как он улыбнулся хисыну, то, как восхищался им, то, как хисын наслаждался его вниманием, хотя совсем не был этого достоин, совсем. так что да — этот момент с «не натурал»-ом ощущался ново, но был он всегда. — ты отрешенный какой-то сегодня, — голос чонсона нежный, осторожный, несмотря на то, что он говорит очевидное, — ты не собирался покурить? — мне просто хотелось выбраться оттуда. — мм, — чонсон достает свою пачку сигарет со вкусом личи (хисын хочет подразнить его из-за этого, но ему нравится их запах), выдергивает одну из пачки и зажигает ее, держа во рту. и это должно было быть невозможным, но он все равно выглядит таким красивым в говяном освящении переулка, закрывающий маленькое пламя правой рукой, багрово-золотой свет мерцающий на его скулах, ресницы, отбрасывающие тени-паутинки по всему его лицу. чонсон вдыхает, держит, выдыхает дым; и свет переулка уже почти потускнел, но хисын все еще различает острые контуры его челюсти даже посреди темноты. — на что смотришь? — спрашивает чонсон внезапно. у него бесстрастное выражение лица, но хисын его знает, говнюка: уголки рта слегка перевернуты вверх. он отлично знает на что смотрит хисын. — заткнись, — смеется он, все еще немного теплый из-за алкоголя. больше не пьян, но и не трезв еще, — дай сигарету. — я думал, ты не хотел курить? — говорит, но все же передает сигарету, пальцами касаясь чуть дольше нужного, чисто проверяя границы. — передумал. — хисын прикрывает глаза, затягиваясь. он держит голову и шею под определенным углом, зная, что так выглядит красиво, зная, что чонсон смотрит на него, пожирает взглядом, как делает, когда кого-то хочет. хисын делает совсем немного, но хоть что-то делает. он это знает, так же, как и чонсон. он не знает, откуда появилась эта неловкая уверенность, но он почти физически ощущает напряжение; то, как воздух почти душит его, душит их, то, как они слишком близко находятся для перекурных партнёров. то, как трепещут ресницы чонсона, взгляд явно заинтересованный. они много не болтают. хисын хотел бы, чтобы они не были в таком незнакомом районе, хотел бы просто сократить расстояние между ними, поцеловать чонсона под вуалью ночи. перекресток темный, но прохожие все равно могли бы их увидеть. они не в итэвоне или хондэ, местах более спокойных и безопасных. хисын хотел бы жить один, внезапно. хотел бы отвезти его домой к себе, должным образом, ничего не боясь. — хочешь оставить их и пойти в караоке рум? — чонсон отрезает тишину, — сейчас середина недели, так что мы спокойно могли бы захотеть уйти пораньше. — зачем? — хисын полу-шутит, насмешливые глаза, насмешливый тон, — не очень-то хочется петь сейчас. — чувак. — чонсон пристально смотрит и они оба смеются. — окей, — окей, окей, окей. — я вызову такси. и воу — они это делают. хисын знал, что он там, где хочет быть, что хочет находиться именно здесь, когда чонсон посмотрел на него этими глазами, но все же, несмотря на все знаки, не был уверен полностью. он знал, что вероятность невелика, но а вдруг он как-то считывал все эти намеки неправильно? когда они возвращаются к столу, ни один из них не может скрыть легкий румянец на щеках, неловкость в походках. сону смотрит на них и вздергивает бровями, будто знает, что что-то происходит, но солидарно не комментирует. хисын пытается вставить себя в разговор джейка и сонхуна (что-то про рыбалку, фиг их знает), но он ловит себя на том, как утопает в мыслях, не имея возможности сосредоточиться на чем-то кроме чонсона, чонсона, чонсона. они беспристрастно убивают время; хисын чувствует тяжелый взгляд на себе, их глаза пересекаются поперек стола один, два, три раза. хисыну хочется самому привести разговор к их уходу, но он очень волнуется из-за всей этой херни, так что чонсон берет это на себя. звучит какое-то оправдание, хисын платит за всех, потому что он хен и это его очередь, и еще ему не хочется сильнее задерживаться, разделяя счет. поездка довольно уютная. чонсон показывает ему какие-то видео одного тиктокера, на которого подписан и это заставляет хисына несколько раз засмеяться, тем безобразным, громким смехом. он думает, что не сильно против; они вместе прошли через худшие времена за семь лет дружбы. хисын более сосредоточен на том, чтобы прижаться близко к чонсону, будто в погоне за теплотой, что под одеждой. когда они доезжают до караоке, то сразу берут комнату на 3 часа. ощущения совсем подростковые: они шагают вдоль коридоров с переплетенными мизинцами, руки полуприкрыты рукавами их пальто, а сам хисын трепетно веселый. ему двадцать два и он головокружен ожиданием поцелуя со своим лучшим другом и он думает, что чонсон тоже; от того, как он шагает чуть спеша, от того как его улыбка кажется хисыну такой же веселой, как собственная. они едва заходят в комнату, как чонсон прижимает его к стене, целуя. это именно то, что он ожидал от чонсона, то как он сжимает его крепко и твердо; вкус дыма, сладкий из-за сигарет с личи; запах его мускусного парфюма, виски, которое он пил. (хисын и чонвон подразнили его показную задницу за заказ этого напитка, в то время как все остальные взяли пиво или соджу. но хисын осознает, что ему нравится послевкусие, которое задерживается теперь и на его губах.) — знаешь, — чонсон отстраняется и хисын задыхается, задыхается, задыхается, — если бы 16-летний я увидел это, то не поверил бы. ты был причиной, по которой я понял, что я би. — правда? — ага, — чонсон выдыхает, — когда я признался тебе в этом… боже, не могу поверить, что говорю сейчас это, я надеялся, что ты тоже сделаешь каминг-аут. — что? — хисын смеется, — я тогда не имел понятия, что я тоже… ну знаешь… — знаю. — чонсон еле касаясь проводит ногтем по вене на шее хисына, вызывая бурю мурашек по всему его телу, — но мой краш был жесткий. — был? взгляд чонсона меняется. смягчается и будто становится чуть уязвимее: — есть. он все еще есть, вообще-то. его прямолинейность не удивляет. это чонсон. честный, уязвимый, бегущий впереди паровоза, но сразу отрезающий к сути. вот почему они друзья. хисын добрый и намного более вежливый, но тревожность сопровождает его всегда и везде, он может становиться немного пассивным, немного потерянным в собственной голове. вот почему они хорошие друзья. вот почему они могут стать чем-то бóльшим. — что ж… — хисын не смотрит на него, краснеет аж до шеи и кончиков ушей, — это взаимно, кажется. — отлично. — у чонсона бархатный голос. чонсон поднимает его голову за подбородок и смотрит прямо в глаза. у хисына трепет в груди и под животом, — отлично. он снова целует его. (они так и не выбирают песню)