Рождественское чудо

— Мам, да какая разница, какая на мне будет рубашка, если дома всё равно будут все свои?       Чем старше становился сын, тем более неуправляемым он был. Мне было тяжело без мужской поддержки и родственники не единожды намекали на то, что пора бы обзавестись новым мужем, но я просто не могла. Эта маленькая часть крыла на левом сухожилии у ладони, просто не давала мне покоя. Врачи говорили, что такое бывает, что после смерти соулмейта остаётся небольшой остаток от татуировки и что проще всего её удалить, но я бы никогда не позволила им этого сделать. Я верила, так же как и семь лет назад, так же я продолжаю верить и сейчас. Единственным, кто поддерживает меня, является родной, старший брат моего мужа — Сокджин. Но даже в нём я вижу угасающую надежду, когда он смотрит на своего племянника, который растёт без отца. — Опрятным ты должен быть в первую очередь для самого себя, а не для кого-то другого. Это же праздник, Хисо. — Ну и что? От него толк, только в подарках. — А вот откуда ты знаешь, возможно сегодня появится самый главный подарок в твоей жизни? — заговорщицким тоном шепчу я сыну, стоя перед ним на коленях и поправляя галстук, но вздрагиваю, стоит только басу Джина пройтись по детской комнате Хисо. — Соён, не смей забивать этой дурью голову моему племяннику.       Я поднимаюсь на ноги, аккуратно отряхиваю колени и поправляю платье. Когда ты жена военного, его привычки хочешь или нет — переходят к тебе. Подхожу ближе к сыну и приобнимаю его за плечи, не единой мышцей на лице не показывая, что я делаю это не для того, чтобы защитить сына, а для того, чтобы самой получить поддержку. Потому, что если и Сокджин отвернётся от меня, то я останусь совсем одинока в своей надежде и в своём ожидании. — Ты называешь дурью, разговоры об его отце? — спокойно спрашиваю я, но только сейчас замечаю блеск в глазах Джина. Он пьян, и потому, как резко поднимается его рука и вплетается в волосы, в этом можно в очередной раз убедится. — Он умер, Соён, смирись, — на этих словах мой сын поднимает голову и смотрит на меня. — Я долгое время поддерживал тебя и клянусь, готов продолжать поддерживать, но не тогда, когда это касается Хисо. Он взрослеет, ты знала, что его дразнят в школе из-за того, что раз его папа не умер, как утверждает его мать, то он просто сбежал от такого никудышного сына?       Я перевожу взгляд на сына, но вместо ожидаемых слёз, вижу лишь уверенный взгляд, который он переводит на своего дядю. — Дядя Сокджин, выйди пожалуйста из моей комнаты. Нам с мамой нужно поговорить наедине.       И я уверена, в этот момент и у меня, и у Сокджина замерло сердце от того, насколько Хисо был похож на Намджуна. Та же сталь во взгляде, та же уверенность в голове, та же прямая осанка. Я не учила его ничему армейскому специально, но наверное некоторые вещи он перенимал от меня неосознанно, но это… Это он не мог перенять от меня. Когда Сокджин выходит за дверь, я готовлюсь к тому, что сын набросится на меня с обвинениями, ведь по сути, его гнобили из-за меня, а я даже не знала этого. Хисо же, в очередной раз удивляет меня. Он берет меня за руку, усаживается со мной на кровать и прижавшись к моему боку, тихим голосом просит: — Мам, а расскажи мне про папу.       Я всегда говорила Хисо о том, что его папа военный и что он жив, несмотря на то, что говорят другие люди, но я действительно никогда подробно не описывала его. Когда ты решаешь стать женой военного, то твои близкие делятся на два лагеря. Первый: это те, кто категорически против, и твердят тебе о том, что ты в итоге останешься вдовой. Второй: которые говорят, что это золотая жила, и что даже если он умрёт, государство будет выплачивать за него космические суммы. Второе кстати оказалось правдой, но я не брала этих денег, они просто копились на счету, так как я была уверенна в том, что мой муж жив. — Он был до ужаса неловким когда мы познакомились, его ко мне притянула татуировка. Я тогда ещё смотрела на это чудо и думала, он ведь ботан, да ещё и прыщавый, так почему же у меня желание, не отпускать его всю жизнь…

***

      Некоторые гости разошлись, некоторых я уложила, по-быстрому убралась в доме и теперь и просто смотрела на мерцающие огни на ёлке. Очередное Рождество не принесло мне долгожданного чуда, и стыдно было признаться, но надежда угасала и во мне. Я поднимаю ладонь к глазам, задираю подол платья и рассматриваю маленький остаток татуировки. Полностью она представляла из себя какую-то боевую бабочку. Я помню как сказала Намджуну, что только у него могла получится такая уродская татуировка, но на деле радовалась тому, насколько эксклюзивной она была. Семь лет назад я чувствовала, в ту, в нашу крайнюю ночь и он тоже чувствовал. Мы целовались исступленно и как в последний раз дарили друг другу себя. Оба понимали, что нельзя Намджуну ехать на это задание, что не стоило брать этот контракт, но мы узнали, что я беременна и беременность протекала тяжело, были нужны большие деньги. Мы никому не стали говорить и до сих пор никто не знал, но эти деньги и правда спасли жизнь Хисо и мою, вот только… Намджун об этом так и не узнал. — Мамочка, пойдём ложится спать?       Вокруг моей талии оборачиваются маленькие ладошки и не смотря на то, что Хисо стал быстро расти и был весь в отца, ручки у него всё ещё были детские, тоненькие и мне хотелось никогда не отпускать их из своих. Никогда не совершать той ошибки, которую я совершила с его отцом. — А кто говорил мне, что уже слишком большой для того, чтобы спать с мамой? — шутливо говорю я, а от следующих слов сына, не мог сдержать слёз. — Мне просто кажется, что папа бы хотел, чтобы я не оставлял тебя одну. Особенно в эту ночь, ты же так любишь Рождество. — Больше всего в жизни… — я целую щёки сына и взяв его на руки, несу в спальню, чтобы уже там обнять его со спины и долго думать о том, что мои последние слова никак не были связаны с праздником.

***

      Просыпаюсь от того, что мне жарко и что чья-то щетина колет мне шею. Нужно бы закричать, но в моём случае только если от восторга. Я чувствую это, чувствую каждой клеточкой своего тела и даже пощипывание татуировки отходит на дальний план, я просто чувствую, что он здесь. Он вернулся. Пытаюсь вывернуться, повернуться к любимому лицу, но меня сжимают сильнее поперёк талии. — Тише ты, сына разбудишь, — этот голос с хрипотцой, у меня глаза автоматически закатываются. — Как называла? — Как мы и хотели, — дрожащим голосом выдаю я. — Ким Хисо, значит… Мне нравится, — руки на талии разжимаются и я моментально переворачиваюсь на другой бок.       Особых изменений не наблюдаю, но я успеваю осмотреть лишь поверхностно, потому что сразу же набрасываюсь на любимые губы с поцелуем, а те отвечают с не меньшей страстью. — Ждала, — и так гордо звучит его голос, что мне и самой хочется начать гордится и забыть эти годы боли. — Почему? От татуировки же один обрывок крыла остался. — Я много эту тему изучала, — нехотя, но всё же отрываюсь я от любимых губ. — Всё, что говорили мне врачи — это хрень полная, не бывает такого. Если соулмейт умирает, значит татуировки исчезают на обоих полностью. И тогда я поняла, что ты сам что-то с ней сделать. — И зачем же мне это делать? — глаза в глаза, губы в губы. — Чтобы я знала, что ты вернёшься, чтобы знала, что ты делаешь всё возможное для того, чтобы вернутся.       И Намджун улыбается так, что появляются мои любимые ямочки, и я смотрю на них так же влюблённо, как и семь лет назад. Впереди большой рассказ, мой муж явно многое пережил, а пока… — Мама! Просыпайся, пора подарки доставать из-под ёлки… — Хисо осекается, когда видит незнакомого мужчину в постели, но быстро берёт себя в руки и взгляд его становится серьёзным, когда он замечает чужие ладони на талии мамы. Он садится в позу лотоса и спокойно убирает эти руки, незнакомец не сопротивляется, а Соён кажется даже дышать перестала. — Кто вы такой и по какому праву, трогаете мою маму? — Сынок, это и есть твой главный подарок… — дрожащим голосом выдаю я, пока ничего не понимающих Хисо хмурится, и переводит взгляд с одного взрослого на другого. — Хисо, меня зовут Ким Намджун, — мужчина тоже садится на кровати и протягивает руку для рукопожатия. — Я — твой папа.       Мой сын никогда не отличался особой эмоциональностью, поэтому я никак не ожидала, что через секунду он бросился с воплем на шею Намджуну и без остановки будет повторять только: — Папа, папа, папа, папа…       В то утро плакал не только Хисо, но и его отец, ведь его ждали. Его семья ждала его и пройдя через все круги ада, он наконец-то дома. — Официально заявляю, — говорит подвыпивший Намджун, своему не менее пьяному брату. — Рождество — мой любимый праздник!