Jingle Bell Rock

— Твою мать, — шепотом выдыхает Юнги, боясь в полной мере оценить весь беспорядок, царящий в просторной гостиной: ворсистый праздничный ковер закручен волнами, осколки елочных игрушек разбросаны по всему периметру комнаты, и изувеченная до неузнаваемости живая ель с полулысыми ветвями, куски которых бесчувственно валяются подле осколков. Мишура безвозвратно разодрана в клочья, десятилетние гирлянды испустили свой дух и висят потухшими бусами на довольной морде самоедского шпица, радостно виляющего хвостом, глядящего глазами-бусинками в самую душу. Юнги устало прикрывает веки, массирует их большим и указательным пальцами, надеясь, что ему все просто почудилось от излишних переживаний, но, к его глубокому сожалению — нет. — Сокджин меня убьет, — уверено выдает омега, ни капельки не сомневаясь, что как только старший брат вернется со своим мужем и сыном — ему не жить. И не только ему. Хотя, зная Сокджина, ему легче будет дать подзатыльник Юнги, чем повысить голос на горячо любимого песика. Юнги хлопает себя по щекам, приводя в чувства, проверяет время на настенных часах, рассчитывает, сколько времени осталось до прихода брата, и, не теряя ни минуты, решительно подхватывает увесистого шпица на руки, унося в другую комнату. — Вот елку разгромил ты, а влетит мне, почему такая несправедливость, Бантик? — причитает Юнги, тщательно расчесывая пушистую шерстку. И надо было так назвать эту тушенку — Бантик. Если щенком он еще и походил на Бантика, то теперь это Бантище. Пес звонко тявкает, трется об Юнги, облизывает его румяные щеки, оказывая своеобразную поддержку. Юнги грустно улыбается, пару раз проходится ладонью по вычищенной шерсти, и, оставив на влажном носу звонкий чмок, выходит из комнаты, закрыв ее за собой, чтобы Бантик не мешался под ногами, пока Юнги будет быстро убираться. Осколки с ветками отправляются в отдельный плотный пакет, гирлянда с мишурой туда же. Убитую елку Юнги кое-как дотягивает до выхода из дома и оставляет возле крылечка. Волны ковра притаптываются, зеленые иголки засасываются пылесосом, и уже через сорок минут Юнги выпускает скулящего Бантика из комнаты. Несколько секунд Юнги мысленно хвалит себя за проделанную работу, а после пулей бежит переодеваться в теплую одежду. Бантик хвостиком носится за ним туда-сюда, скачет на задних лапках, всячески пытается привлечь к себе внимание. — Бантик, пожалуйста, подожди, мне срочно нужна новая елка и игрушки для нее, если я хочу отпраздновать Новый год с Сокджином, а я хочу! — объясняет он шпицу, натягивая поверх подштанников шерстяные носки. Юнги затягивает шнурки на ботинках спустя рекордные три минуты. Весь запыхавшийся, вспотевший. Бантик уныло виляет хвостом, тоскливым взглядом провожает любимого человека. Юнги быстро чешет его за ушком на прощание, и, пулей вылетая из дома, одним щелчком по щитку заводит машину.

***

Юнги двадцать лет и он все еще не может оторваться от Сокджина. Альфа старше его на десять лет и всю жизнь мечтал о младшем брате. С самого детства возился с Юнги, ходил гулять с друзьями — младшенького обязательно с собой, старался никогда ему ни в чем не отказывать, делился едой, больший кусок всегда Юнги отдавал. Они редко ругались и много смеялись, что сохранилось и по сей день. В основном недопонимания происходят из-за большой разницы в возрасте. Консервативный Сокджин никогда не поймет моду современного течения. Он привык слушать Юнги, но соглашаться с его взглядами — нет. Вечная дилемма, где выбор каждого из них никогда не поменяется. Когда Сокджину исполнилось восемнадцать и он переехал в другой город для обучения, Юнги долго не хотел его отпускать. Цеплялся пиявкой за его ноги и слезно просил не оставлять. Юнги не было стыдно, что его детскую драму видели родители, пытались успокоить истерику, а он ни в какую не поддавался. У Юнги хотели отобрать брата. Единственного друга и советчика. В итоге семья пришла к сложному, но самому правильному решению — отправить Юнги вместе с Сокджином в другой город. Переживать за то, что Юнги будет обузой и сам по себе с ответственным Сокджином не стоило. Старший брат всегда находил время для младшего. Так они и жили несколько лет, на выходные приезжали домой, а потом снова уезжали учиться. Юнги безумно скучал по папиной еде, которой очень сильно не хватало в чужом городе, но он не смел жаловаться. Стойко ел стряпню, приготовленную Сокджином и мило улыбался. А потом то ли привык, то ли кулинарные навыки брата улучшились, но Юнги больше не давился его супами, а ел в удовольствие. Все было замечательно до тех пор, пока у Сокджина не появился омега — Гин. Порядочный, образованный, из приличной семьи — замечательная партия для Сокджина. Юнги против Гина ничего не имел, пока тот не начал стремительно забирать Сокджина себе. Простая братская ревность, совершенно глупая. Четырнадцатилетний Юнги это прекрасно понимал, и никаких прав предъявлять на Сокджина не смел. Рано или поздно это должно было случиться, но Юнги не думал, что так скоро. Он молча проглатывал детскую обиду, искренне улыбался чистой любви Сокджина и старательно помогал выбирать подходящее Гину обручальное кольцо. На пышной свадьбе брата Юнги не переставал хвалить наряд Гина, с разных ракурсов рассматривал переливающиеся в свете софитов колечко на утонченной руке и не выпускал из пальцев пойманный букет жениха. Только к концу церемонии Юнги позволил себе расклеиться. Сел на крылечке дома, уткнулся носом в цветы и позорно разревелся. Дальше он должен был расти без Сокджина, у которого впереди счастливая семейная жизнь. Но в тот вечер рядом сел Гин, прижал к себе юное тело, ласково погладил по голове и добро сказал: — Ну, и что ты плачешь, глупый? Не отберу я у тебя твоего Сокджина, не переживай. Будешь жить с нами. Простые, вылетевшие из уст Гина «будешь жить с нами» зажгли в ранимом сердце потухший огонек надежды. Юнги вновь засиял и не перестает благодарить Гина за его доброту. Спустя год у Юнги родился племянник-альфа Донук, в котором омега души не чает и всегда помогает с ним Сокджину с Гином, когда те заняты. Ему это только в радость, да и брату приятно сделать всегда хочется. И сейчас Юнги черепахой едет по неровной дороге в страшную темень и оглядывается по сторонам в поисках симпатичной елки. В магазинах либо все разобрали и оставили облезлые, либо цены, как самолеты. Юнги ничего не осталось, как поехать в лес и самолично вырубить какую-нибудь одинокую елочку. Конечно, он не найдет точь-в-точь такую же, какую сожрал Бантик, но ущербную по-любому не привезет. Он не простит себя, если испортит племяннику новогоднее настроение. Больше, чем отчеты Сокджина по поводу невнимательности, Юнги не переносит грустную мордашку любимого Донука, а если еще и Сокджин начнет на мозги капать, пилить, какой Юнги ужасный дядя, то это полная… — Жесть, — умозаключает свои мысли Юнги. Тормозит на окраине леса, вылезает из своей новенькой KIA, подаренной Сокджином с родителями на совершеннолетие, закрывает ее, прихватывая небольшой топорик и вышагивает по глубоким сугробам в сторону широкой полянки, усеянной тут и там небольшими мохнатыми елочками. Снег противно влетает в ботинки, чуть морозит крупными комьями кожу сквозь плотную ткань штанов. Юнги умело игнорирует дискомфорт, не тратит зря драгоценное время — толку выгребать снег, если через пару шагов он вновь наполнит ботинки. Из кармана куртки замерзшие пальцы вынимают телефон и включают фонарик, чтобы хотя бы при холодном освещении выбрать более привлекательную елочку. Но все не те: у одной половины стороны нет, у другой три иголки на одной ветке, а третью покалечил сколиоз. Юнги от досады вздыхает, однако поиски не прекращает. Он твердо настроен уехать с елкой. Юнги готов уже развернуться и поехать на другую сторону поляны, пока слишком далеко не отошел от машины, как его взгляд цепляется за нечто скромное и пушистое-пушистое в белом одеяние. Глаза моментально загораются, телефон убирается обратно в карман, топор закидывается на плечо, удобно перехватываясь руками, и Юнги уже со всех ног несется к своей цели. Небольшая, но милая елочка — золотая середина, самое то для семейного праздника. Остается каких-то жалких два метра, крупные шаги, замах топориком и… — Стоять! — предупреждающе раздается слева. Юнги в недоумении поворачивает голову и врезается взглядом в три силуэта, угрожающе громко дышащие. — Это наша елочка! Мы ее первые заметили! — продолжает свою реплику невысокий омега, грозно надвигаясь на Юнги. Двое альф остаются позади. Юнги, совершенно недовольный таким раскладом, скрещивает руки на груди, в одной неизменно держит топор и хмуро смотрит на жалкие попытки незнакомца казаться грозой морей. Омега кое-как добирается до Юнги, стряхивает с сапог снег, и, сравнявшись с Юнги, испепеляет уверенными взглядом черных глаз, сливающихся с ночью. — Да мне плевать, что вы первые заметили эту елочку, улитки, зато я первый до нее добрался, а это значит, что она — моя, — серьезно заявляет Юнги, не готовый уступать свою находку чудной компашке. Незнакомец перед ним начинает заметно вскипать, но его немного детские черты, которые даже сейчас можно рассмотреть в свете изредка выкатывающейся из-за облаков луны; шапка с помпоном, сползающая на глаза и огромный шарф ничего, кроме смеха не вызывают. Только Юнги не до смеха, когда судьба елочки решается. Он встает в защитную позу, прикрывая собой деревце, показывая, что без боя не уйдет. — Чонгук, может, другую найдем? Зря же время тратим, — вмешивается в телепатическую дуэль один из альф, что до этого смирно стоял за спиной так называемого Чонгука, а теперь решил испытать удачу, оставив своего друга, аккуратно положив ладонь на плечо омеги. — Ну уж нет, — сбрасывает с себя чужую ладонь Чонгук, убийственно смотря на альфу. — Хосок, иди обратно к Намджуну и не вмешивайся, когда омеги разговаривают! — чуть порыкивает, чтобы слова оказали должный эффект. Хосок хотел было еще что-то сказать, но помалкивает: с Чонгуком спорить — дело гиблое. Он бросает неопределенный жест рукой, сочувственно смотрит на ничего не понимающего Юнги, и возвращается к Намджну. — А я тебе говорил, что ты до него не достучишься, но нет, мы никогда не слушаем старшего брата, мы ж шибко умные, — эхом доносится от Намджуна, на что Хосок лишь цокает. Юнги выжидающе смотрит на нахохлившегося Чонгука, медленно сокращающего расстояние. — Слушай, тебя как зовут? — вдруг спрашивает он. — Юнги, — ради приличия отвечает, но бдительность не сбавляет. — Так вот, Юнги, я Чонгук и вместо того, чтобы ругаться из-за глупой причины, я предлагаю мирно решить нашу проблему, — продолжает Чонгук, надвигаясь хищником. — Каким же образом? — удивленно вскидывает бровь Юнги, готовый слушать во все уши. — Для какой цели тебе нужна эта красавица? — кивает на елку. — Глупый вопрос. Чтобы моему племяннику Санта принес под нее подарок. Чонгук на секунду останавливается и тихо усмехается. — Что? — не оставляет без внимания Юнги. — Забавно, — смотрит на выглянувшую луну. — У нас с братьями такая же, только вот у меня два племянника. — Тогда ты понимаешь, как мне нужна эта елка, — безжалостно озвучивает Юнги. — Ты представляешь, моим племянникам уже по четыре года, — пораженно вздыхает Чонгук, игнорируя Юнги. — У моего самого старшего брата двойняшки, с ума сойти и он такой замечательный отец, — оборачивается за спину, находя нужный силуэт. — Видишь ту шпалу двухметровую? Юнги, чувствующий, что что-то не так, равнодушно кивает. — Это Намджун, тот самый отец-герой, — гордо заявляет Чонгук. — А рядом — Хосок, — мой второй старший брат. Юнги на это ничего не делает. Стоит на месте. Ноги давно замерзли, гудят, требуют какого-то движения, но Юнги не может и двинуться от сковывающего все тело напряжения от неизвестности. Этот хитрый черт не просто так ему зубы про братьев заговаривает. — И мы приехали сюда, всем составом, как в старые добрые времена, чтобы срубить племянникам елочку, иначе Чимин — муж Намджуна, нас четвертует, — все таким же медленным тоном говорит, теперь неотрывно смотря на Юнги. Юнги треснуто улыбается, вспоминая Сокджина в гневе. И в этом его ошибка. — Поэтому не мешайся у меня под ногами, когда я иду к цели, — внезапно зло выпаливает Чонгук и налетает на Юнги крепким снежным комом, сваливает с ног, седлая сверху. Вырывает из ослабших рук топорик, кидает его в ноги подоспевшим братьям и пока те спешно срубают елочку, Чонгук безжалостно зарывает в снег рьяно сопротивляющегося Юнги, посылающего его на все четыре стороны. — А вот если бы ты пошел на уступки, тогда бы не пришлось глотать снег, а так, терпи, — шипит Чонгук, когда Юнги больно бьет коленками по спине, брыкается. Колотит тяжелыми кулаками по лицу, переворачивает на спину. Они сцепляются разъяренными кошками, кунают друг друга в снег до белых щек с носом, пока Хосок не выдергивает обезумевшего брата из рук не менее взбалмошного Юнги. — Чонгук, успокойся! Нам не нужны травмы перед Новым годом! Пошли, елка у нас, — прикрикивает Хосок, подталкивая Чонгука в сторону удаляющегося с елочкой Намджуна. Чонгук поправляет одежду, вытирает предоставленными старшим братом варежками лицо, и, напоследок показав поверженному Юнги язык, удаляется. Хосок чуть задерживается. Подходит ко все еще валяющемуся в снегу дезориентированному Юнги и протягивает руку помощи. Юнги пилит ее враждебным взглядом. Озлобленный, не видит искреннее беспокойство на дне чужих зрачков. Он ничего едкого не выдает, но и руку в ответ не протягивает. Хосок сдается, в примирительном жесте поднимает ладони, и, бросив какое-то жалостливое «С наступающим», нагоняет братьев. Словно он не счастлив, что отвоевал злосчастную елку. Словно ему и правда жаль, что какой-то одураченный омега лежит и морозит себе жопу. Чушь собачья. Людям на всех плевать, они делают все только ради своей выгоды. Разочарованный в который раз, но не удивленный Юнги сломано собирает себя со снега. Вытряхивает засыпавшиеся в рукава и под куртку снежинки, перевязывает безбожно промокшие ботинки. Натягивает на онемевшие пальцы до этого греющиеся в карманах перчатки и с обидой смотрит на маленький пенек, оставленный после елочки. Юнги тяжко вздыхает, подбирает свой топорик. Хоть его, сволочи, оставили. Сгорбленная фигура не спеша шагает по протоптанной тропинке, волтузя по снегу голову топора, и отсчитывает, сколько осталось времени до приезда любимого брата, которого придется огорчить невеселой новостью.

***

Дом жизнерадостно светится разноцветными огоньками гирлянд, развешанными по периметру крыши и под широкими окнами. Из соседних домов раздаются громкие рождественские песни, веселые пляски и запах имбирного печенья. Идут активные приготовления к предстоящему празднику. Юнги сидит на ступеньках, подтянув ноги и прижимает к себе подозрительно тихого Бантика. По правую сторону стоят две большие сумки с украшениями для елки, которую Юнги так и не смог раздобыть. Униженный, но не сломленный Юнги ни в какую не собирался возвращаться домой с пустыми руками, поэтому провел около часа в новогоднем разделе торгового центра, тщательно выбирая мишуру, гирлянду и шары. Он приехал где-то пять минут назад. Не переоделся, только отнес сломанную елку на ближайшую помойку, выпустил соскучившегося Бантика и уселся с ним у дверей, смиренно дожидаясь хозяев, которые вот-вот должны приехать. Пес будто чувствует настроение омеги — не лезет с играми, не тявкает, не просит еды или ласки. Только молчаливо обнимает своими коротенькими лапками, положив голову на человеческое плечо. Как Юнги и рассчитал, спустя еще пять минут возле дома паркуется Hyundai Сокджина, откуда со счастливыми воплями вылезает Донук, летящий ветром в сторону Юнги. Бантик, завидев хозяев, мигом оживляется, заходится в счастливом лае и несется к Сокджину с Гином. Он не видел их почти с самого утра и безумно соскучился. — Юнги! — счастливо кричит Донук и врезается в омегу с удушающими объятиями. Юнги хрипловато посмеивается, похлопывает альфочку по спине и просит ослабить хватку. Донук сразу же просьбу выполняет и чуть отстраняется от Юнги, обнажая ряд ровных молочных зубов. — И чего мы такие счастливые? Понравилось представление? — пародирует его улыбку Юнги и натягивает впопыхах завязанную шапку племянника как следует. Тот морщится еще больше, глаза его превращаются в милые щелочки и Юнги уже не может не улыбаться в ответ этому мальчишке. — Конечно, понравилось! Я видел настоящего Санту! — воодушевленного начинает рассказывать Донук, активно жестикулируя руками, пока Юнги его внимательно слушает. Внезапно их накрывает грозная тень широкоплечего Сокджина и, казалось бы, немного поднятое настроение Юнги вновь падает ниже плинтуса. — Ты почему на пороге сидишь? — без приветствия, сразу к делу — в этом весь Сокджин, этот альфа неладное за версту чует. Юнги аккуратно перебивает Донука и просит того пойти помочь папе донести оставшиеся сумки с едой, и пока их с Сокджином оставили наедине, Юнги шустро поднимается и быстро все вываливает без запинки: — Бантик сожрал вашу елку, я пытался найти новую, но ничего не нашел подходящего и купил только украшения, — показательно поднимает пакеты. — Поэтому сильно прошу не отчитывать, твой сын рядом и мы не хотим портить ему настроение. Сокджин несколько секунд молчит, вероятно, переваривая трель брата, и когда до него доходит суть сказанного, он просто сводит густые брови вместе, сжимает свои пухлые губы в тонкую полоску, глядит, как его семья закрывает машину и идет к ним, и придумывает план по спасению ситуации. Не кричит, не смотрит с осуждением. В сердце Юнги закрадывается надежда, что Сокджин отнесся к этому с пониманием. Он хочет уже уточнить свои догадки, как брат строгим шепотом его опережает: — Вы сейчас поедите с Донуком в центр, погуляете часик-другой, до тех пор, пока мы с Гином не купим новую елку и не украсим ее. Я позвоню, когда можете возвращаться, — Сокджин забирает из рук поникшего Юнги сумки, и, тихо поблагодарив за них, подходит к мужу.

***

— Боже, Донук, пожалуйста, аккуратнее! — жалобно просит вцепившийся в бортик катка Юнги, не успевающий следить за гиперактивным племянником, ловко маниврирующим в свои пять лет между людьми. Юнги, который никогда не умел кататься на коньках, сколько бы Сокджин его не учил, искренне завидует способностям Донука и помимо испуга в карих глазах проскальзывает гордость. Донук не стал задавать лишних вопросов, по типу «а почему папа с отцом не пойдут с нами гулять?». Послушно принял сказанный ему факт, не ограничивающий его в действиях. Поэтому сначала Юнги с Донуком посидели в макдональдсе, поели много жирной еды, которую по идее альфочке не разрешают родители, но с Юнги все можно, если об этом не узнают Гин с Сокджином. Попить купили горячий чай с лимоном, чтобы разогреть организм, и когда их стаканчики были выпиты больше, чем на половину, Донука посетила гениальная идея пойти на центральный каток. И и как бы сильно Юнги не хотел публично позориться, но желание отказывать щенячьим глазкам было меньше. Центральный каток пестрит палитрой цветов, заряжает новогодним настроением, заполняющим каждую пору вместе с праздничными песнями, выплывающими из множества динамиков. По всему периметру катка расставлены проволочные олени, гигантские елочные игрушки, подарочные коробки, снеговики и эльфы, обвешанные разноцветными гирляндами. В некоторых местах лед под катком подсвечивается фиолетовым с голубым, а посреди ледовой махины раскинулась огромная елка с золотой звездой на макушке. Донук катается то вперед, то назад, рассматривает все с разинутым ртом, комментирует каждый блеск, каждый фонарик, широко улыбаясь. — Юнги! — в своей резкой манере выпаливает Донук, останавливаясь возле Юнги. — Да, солнце? — чуть наклоняется в его сторону, готовый слушать звонкий голосок. Донук хитро улыбается, смущенно отводит взгляд вниз и, в один толчок приблизившись к Юнги, крепко обнимает его, выдохнув полное стеснения: — Я люблю тебя. Юнги от умиления трогательно дует губы и обнимает любимого племянника в ответ. — Я тебя тоже люблю, солнце. Ты мой самый любимый ребенок. Донук редко говорит о своих детских чувствах, потому что дико их стесняется. Он предпочитает выражать все в действиях, касаниях. Больше обнимается, держится за руки. И только когда эмоции переполняют его, готовые в любой момент перелиться за край, но собирает всю свою волю в кулак и шепчет о своей любви. Никогда не кричит. Жертвой его порыва может быть абсолютно любой близкий человек, зависит от момента и места. Юнги стал им далеко не первый раз и все никак не привыкнет. Уж очень сильно мальчишка меняется, двигаемый чувствами. Этот миг бесценен и Юнги готов проживать его снова и снова. Как маленькие пальчики в рукавичках сцепляются за его спиной, как холодный носик утыкается в бедро и как влюбленно сияют кукольные глаза. Но всему замечательному свойственно быстро заканчиваться. И приступы нежности, длящиеся всего несколько секунд — не исключение. Юнги чувствует копашение в своих руках, сиплое кряхтение, а после видит привычное шкодливое лицо. — А теперь давай учиться кататься, Юнги! — заявляет Донук и дергает омегу в свою сторону. Не ожидавший такого выпада Юнги теряется на какую-то жалкую секунду, но и этого вполне достаточно, чтобы отцепиться от спасательно заборчика, наехать одним каньком на другой и полететь лицом точно в лед. Юнги успевает только выставить вперед руки, однако они не спасают от неминуемого падения, но помогают не расквасить нос. Секунда, еще и Юнги лежит беспомощным тюленем, издающим соответствующие звуки. Донук испуганно охает и обеспокоенно садится возле Юнги. — Юнги, ты в порядке? Сильно ударился? — чуть ли не заплаканно спрашивает Донук, ласково поглаживая дядю по руке. — Все хорошо, солнышко! Не переживай, пожалуйста, мне совсем не больно! — спешит успокоить альфочку Юнги, глаза которого стремительно наполняются влагой. Юнги, ушибший коленки и неудачно приземлившийся на ладони, болезненно морщится, пытается встать, но ожидаемо терпит неудачу, возвращаясь в исходное положение. — Подожди, не двигайся, я позову на помощь! — серьезно приказывает Донук. Он решительно поднимается на ноги, одним движением руки смахивает слезы и только собирается выдвигаться на поиски, как его сбиравают с ног две маленькие визжащие фигурки. — Донук! — в ужасе вопит Юнги, распахнув веки. Его крошечный Донук лежит под двумя такими же телами и то ли смеется, то ли плачет. Юнги не понимает и его бедное сердце разрывается от неведения. — Так, малышня, я же просил далеко от меня не уезжать, — прерывает душевные терзания отдаленно знакомый голос. Перед лицом Юнги останавливаются массивные коньки, владелец которых ловко наклоняется и одним движением двух рук поднимает за капюшоны хохочущих деток. Юнги задирает голову и врезается взглядом в оживленное лицо Хосока, которое в свете фонарей выглядит более привлекательно. Юнги нервно сглатывает, засмотревшись на ровный профиль и пропускает мимо ушей речь альфы, заглушаемую сумасшедшим биением сердца. — Земля вызывает Юнги, — щелкают пальцами перед самым носом. Юнги испуганно дергается, хлопает бездумно глазами, прежде чем сконцентрировать внимание на сидящим на корточках напротив Хосоке. — Ничего не болит? — встревоженно повторяет вопрос Хосок, будучи уверенным, что теперь его точно слушают, попутно трепетно ощупывая руки и ноги Юнги, проверяя на наличие травм. Юнги болванчиком качает головой, не в силах вымолвить и слово от шока. Все еще переживающий Донук ютится возле Хосока, да отбивается от приставучих омежек, зовущих покататься на перегонки. — Дядя, — робко тянет за куртку Хосока, которой безмолвно кивает, ожидая продолжения. — С Юнги все хорошо? — голосочек тоненький-тоненький и в страхе дрожит. Вопрос вынуждает Хосока нахмуриться. Он смотрит то на готового вот-вот зареветь альфочку, то на все еще находящегося в прострации Юнги. Мигом натягивает на лицо улыбку и добродушно гладит ребенка по плечу. — С ним все замечательно, он просто очень сильно испугался, можешь не переживать, — запинается, не зная чужое имя. — Донук, — помогает альфочка, звонко шмыгнув носом. Хосок счастливо улыбается. — Я врач и точно тебе говорю, Донук: с Юнги все хорошо, поэтому со спокойно душой можешь поиграть вон с теми омежками, которые не дождались тебя, — тянет шею в сторону своих племянников. — Они хорошие. Только далеко не уезжайте, договорились? Донук мешкается. Кусает намазанные бальзамом губки, мечется между Юнги и новыми знакомствами. Тяжело вздыхает, словно принимает самое сложное решение в своей жизни и как-то печальненько выдает: — Ладно, — и грустной фигуркой уезжает к омегам. Хосок своим мыслям качает головой, улыбка с лица не сползает. Все детки такие замечательные, Хосоку на всех их любви хватит. Братья порой прикалываются, как Хосок со своими будет нянчиться, если Дин и Сэм от него устают. Также. Абсолютно. В любви никого не обделит, всем одинаково достанется, разве что с родными будет больше времени проводить. Ему уже двадцать девять лет, а у него ни разу не было отношений, которые могли перейти на следующий уровень после «встречаться». Ни один омега не решался с ним на создание семьи, боялись ответственности, ссылались на юность. В конечном счете и чувства оказывались ложными. Около двух лет Хосок находится в активном поиске серьезных, прочных отношений, но пока все безрезультатно. От вновь накативших болезненных мыслей его отвлекает прерывистое кряхтение сбоку. Хосок сразу же реагирует и наблюдает, как Юнги, наконец-то отмерший, пытается встать, цепляясь за бортик. Хосок тихо прыскает в кулак и, поднявшись, подъезжает к Юнги спереди и протягивает руку, точно также, как несколько часов назад. Только на этот раз Юнги не смотрит на нее, как на врага народа, не скалит ровный ряд белых зубов. Лишь бубнит что-то невнятное под нос, розовея мягкими на вид щечками и хватается худой ладонью за широкую Хосока. Прелесть. Хосок резко тянет его вверх, подхватывает подмышки и крепко удерживает на месте, с трудом удерживаясь, чтобы не прижать к груди омегу, кто ниже на пол головы. — Порядок? — уточнает Хосок, когда Юнги твердо стоит на ногах. — Порядок, — подтверждает Юнги, смотря куда-угодно, но только не на обворожительно красивого альфу. Руки по прежнему сжимают за предплечья, страшась разжать — вдруг их владелец вновь неудачно оступится и упадет. Но чем дольше они так стоят, молчат, пока мимо проезжают не обращающие на них внимания люди, тем сильнее Юнги смущается. Хосок видит, как густые черные ресницы быстро-быстро подрагивают, роняя тени на пунцовые щеки, как юркий язычок от стресса слизал весь бальзам на губах и как пальцы в варежках то сжимаются, то раздимаются. Ей-богу, так переживает, словно перед президентом стоит на важной встрече. Хосок прикусывает нижнюю губу, чтобы не пропустить озорной смешок и плавно выруливает из неловкой только для одного человека ситуации. Прокашливается, делает приветливую мину и говорит: — Предлагаю нормально познакомиться, как думаешь? — Думаю, твое предложение весьма заманчиво, — сипло отвечает Юнги и тоже несколько раз прокашливается, приводя голос в порядок. Встряхивает головой, глубоко вдыхает и, нацепив свою самую лучшую улыбку, поднимает голову, смело смотря в глаза. — Мин Юнги, — представляется, протягивая ладонь, предварительно стащив варежку. Хосок попал. Попал в капкан этих лисьих глаз с хитрым прищуром и десневой улыбки во все зубы. Заторможенно хлопает веками, захлопывает приоткрывшийся рот, сглатывает образовавшуюся слюну. Перед ним совсем юное лицо, которое в свете холодной луны и искаженное гневом не казалось столько обворожительным. Белый, аристократичный цвет кожи, ровные линии черных бровей, крошечный кукольный носик и обветренные сухие губы. Хосоку больно на них смотреть и он непроизвольно морщится. Юнги отдергивает руку, смеряет недоверчивым взглядом, от улыбки не осталось и следа. Хосок готов сделать себе затрещину. — Я что-то… — начинает сбитый с только Юнги, но его тут же перебивают: — Нет, это я слишком впечатлительный, — быстро говорит Хосок, параллельно роясь в карманах своей куртки под чутким контролем Юнги и достает маленький пузыречек не вскрытой гигиенички. Берет до этого протянутую руку Юнги и вкладывает в его уже замерзшую ладонь помаду. Получив в ответ потерянный взгляд, Хосок поясняет: — Такие красивые губки нужно беречь. Юнги вспихивает спичкой, не отрывается от своей руки, которую все еще нежно сжимает Хосок и шепчет тихое «спасибо». А Хосока это все только забавляет. — Чон Хосок. Юнги потерял нить разговора. — Меня зовут Чон Хосок. — Очень приятно, Чон Хосок, — совладав с собой, говорит Юнги. — Взаимно, — широко улыбаются. — Нужно найти, детей. Донук! Донук, ты где? — быстро переводит тему Юнги и оглядывается по сторонам в поисках племянника. Бережно убирает подаренную гигиеничку в карман, возвращает варежку на место и мертвой хваткой цепляется за Хосока, смотрит жалобно, побитым щенком. — Не умеешь кататься? — догадывается альфа. Юнги, поджав губы, грустно кивает. — Не беда, сейчас научим, — отмахивается Хосок. Заезжает Юнги за спину, невесомо обнимает за талию, умостив голову на плече и, чуть толкнувшись, вместе едут вперед. Юнги Хосока не отпускает. Его даже не смущает нахождение мало знакомого альфы чересчур близко. Ему страшно и его успокаивают только надежные и горячие руки, тепло которых до сих пор хранится на бархатной коже. Щеку приятно щекочет обжигающее дыхание, в животе нечто непонятное встрепенется, в тугой комок скручивается. На горизонте виднеются в ярких шапках макушки Донука с двойняшками и Юнги немного успокаивается. С детьми все в порядке. — Юнги! — завидев дядю, Донук пулей срывается к нему и врезается в его худые бедра, сжимая в своих ручках. — Ты катаешься! — восторженно восклицает ребенок, округлив свои и без того большие глаза. — А то, дядя Хосок и не такому может научить, — самодовольно заявляет Хосок, тихо посмеиваясь и рефлекторно прижимая Юнги ближе. Хрупкое омежье сердце делает кульбит, а зрачки расширяются, как у наркомана. В который раз за день сбитый с панталыку Юнги и слова в свою защиту вставить не может, поверженный харизмой альфы. — Юнги, познакомься, это Дин и Сэм и они двойняшки, представляешь! — пораженно выдыхает Донук, указывая на новых знакомых. Юнги расплывается в дружелюбной улыбке, коротко машет рукой в знак знакомства и озвучивает игривое «привет», вгоняя в краску стеснительных омежек, спрятавшихся за спиной Донука. — Дин, Сэм, что нужно сказать? — растягивает гласные Хосок, совершенно недовольный увиденным. Не так он воспитывал своих племянников. — Здравствуйте, — в унисон, четко проговаривуют двойняшки и снова прячутся. — Вот! Другое дело, — гордо заявляет Хосок. — Хоб-а, поехали кататься! — также одновременно просят Дин с Сэмом и утаскивают Донука с собой, в конец смущенные. — Хоб-а? — спрашивает Юнги, повернув голову в сторону Хосока. — Обожаю, когда они меня так называют, — довольно кивает Хосок. Юнги молчит ровно две секунды, пока не выдает нечто, чуть не выбившее из-под ног Хосока лед: — Ну, поехали, Хоб-а. И лицо еще такое невозмутимое. Они знакомы всего ничего, но Юнги уже несколько раз заставляет Хосока переживать микроинсульты. Его, здорового альфу, врача, который никогда не жаловался на боли в сердце, а теперь подозревающий, что заболел тахикардией.

***

Стрелки часов давно перевалили за двенадцать, весь дом погрузился в мирный сон и только Юнги все ворочается, никак не может найти удобную позу для сна и оглушаемый слишком громкими мыслями. В ногах как час сопит Бантик, а перед лицом мерцает новая пышная елка. Огоньки сменяются то быстро-быстро, то медленно потухают и также вспыхивают. Залипательно. Но в темноте Юнги тогда точно не уснет. Раньше, стоило Юнги коснуться подушки до удори мягкого дивана — он сразу же вырубался. А теперь же, с самого начала месяца, он не может найти себе места. Излюбленная впадина не убаюкивает. Юнги аккуратно переворачивается на бок, чтобы не потревожить сон Бантика, подкладывает под щеку ладони и в такт огонькам моргает. Он скучает. Пока сам не понимает, почему или же по кому, но скучает. Каждую ночь вспоминает вечер, проведенный с Чон Хосоком и детьми, и каждый раз не может сдержать улыбки. Юнги впервые за двадцать лет научили кататься на коньках, тот день он никогда не забудет. Нежно хранит в сердце, как и человека с заразительным смехом. Какой же у Хосока задорный смех. Звучный, раскатистый, как биение ручейка. Юнги его смеха не хватает. С той встречи прошла неделя, а Юнги все до мельчайших подробностей помнит, как вчера. Они долго катались на коньках, падали вместе пару раз, когда Юнги пытался вырваться из рук Хосока, а тот ни в какую не отпускал. Пришлось вытирать каток обоим. Душа радовалась, как у ребенка, Юнги за долгое время почувствовал себя человеком. Отдохнувшим, полным сил. Даже ситуация с елкой забылась, пока не позвонил Сокджин. Радостная встреча подошла к концу. Надо было прощаться с Хосоком и его замечательными племянниками. Юнги чуть ли не плакал от обиды. В последнюю очередь он хотел возвращаться домой к недовольному Сокджину и выслушивать его поучительные нотации, что за животными в доме нужно следить внимательнее. Как будто Юнги это не знал. Хосок, заметив поникшее состояние Юнги после звонка, обменялся с омегой номерами, а после предложил любезно проводить до дома, чтобы побыть вместе еще немного. Юнги, конечно же, согласился. Они шли специально медленно и разговаривали о разном. Так Юнги узнал, что Хосок работает врачом-кардиологом в центральной Сеульской больнице и что они с братьями погодки. Старшему, Намджуну — тридцать, а младшему, Чонгуку — двадцать восемь. — На самом деле, Чонгук хороший человек, просто очень решителен, когда чего-то добивается, — оправдывал брата Хосок, кивая в подтверждение своих слов. — А Намджун? — участливо спросил Юнги. Уголки губ Хосока дернулись. Разговоры о семье всегда поднимали ему настроение. — Намджун самый лучший отец и муж, которого я когда-либо знал, — уверено сказал Хосок, одаривая любовным взглядом Дина и Сэма. Дети резвились впереди, лепили снежки, догоняли друг друга. Стреляли снежными комьями и случайно попали в Юнги с Хосоком, втягивая их в свои детские забавы. Людей вокруг было немного, впереди виднелись засыпающие частные сектора. Снег был везде: на крышах домов, на заборах, возле крылечка, за шиворотом куртки, в рукавах и в сапогах. Они вспотели до слипшихся волос под шапкой, но хохотали до треснутых губ. — Вот мы и пришли, — тоскливо озвучил Юнги, грустно осматривая дом, прижимая к себе спиной Донука за плечи. — Ты живешь с братом? — задал вполне логичный вопрос Хосок, бегло оценивая внешний вид небольшого двухэтажного домика, держа Дина с Сэмом крепко за руки. — Да. — Не тесно? — Нет, — он качнул головой. — Уютно, — и тепло улыбнулся. Распрощались на мирной ноте, брошенным напоследок обещанием Хосока позвонить. Неделя прошла, но Юнги не получил ни сообщения. Погрузился в учебу с головой, тщательно готовился к итоговым контрольным, но взрослого альфу из головы выбросить не получается. Взрослый. Хосок слишком взрослый для Юнги. Двадцать девять лет. Мужчина, которому уже пора создавать семью, к чему зеленый студент Мин Юнги явно еще не готов. Может, оно и к лучшему, что Хосок не звонит. Не играет с омежьими чувствами, не дает привязаться, чтобы не делать больно. Но Юнги уже. Не уследил не только за Бантиком, сожравшим елку, но и сердцем, стремительно ускакавшим в чужой дом. Поближе к рождественскому теплу. У Хосока, ко всем его плюсам, еще и руки теплые, как добивка. Ведь Юнги чертовски сильно не хватает простого человеческого тепла. Последнее время он его получает лишь от Донука, — Сокджин давно большую часть расстрачивает на мужа с сыном. И Донук будто чувствует, делится с дядей частью энергией. Ему совсем не жалко, только бы не видеть грусть на красивом лице. Юнги сильнее кутается в плюшевый плед, из спортивных штанов достает невскрытую гигиеничку, ту самую, подаренную Хосоком и до сих пор хранящую уже слабый, но запах имбирного печенья. Вдыхает его жадно и сильно жмурит глаза, только бы позорно не разреветься. Юнги никогда не любил, об этом чувстве он знает только из фильмов и рассказов Гина, который с радостью объяснял пятнадцатилетнему Юнги о том, как понял, что Сокджин именно его человек. Юнги тогда слушал с разинутым ртом, тайно мечтая когда-нибудь тоже найти своего человека. И вот, когда в груди зародилось крошечное семечко необузданных чувств, Юнги не знает, что с ними делать и нужны ли они Хосоку вообще. Он думает об этом каждую ночь и каждую ночь не находит ответы. Да еще и Сокджин с Гином стали замечать подавленное состояние, спрашивая бесчисленное количество раз: «все в порядке?» В порядке и только. Глупые чувства не могут служить причиной резкого снижения настроения и серых мешков под глазами. Будь Юнги смелее и поделись он всем с Гином, понял бы, как сильно ошибается. Но он уперто молчит. Занимался бы самобичеванием и дальше, если бы до ушей не донесся звук скрипа колес о снег. Бантик вместе с Юнги поднимает голову, водит ушами по сторонам и спрыгивает с дивана, становясь на задние лапки и любопытно выглядывая в окно. Спящий до этого телефон на полу привлекает к себе внимание вспыхнувшим дисплеем. Юнги его неуверенно поднимает и, затаив дыхание, читает сообщение от контакта «Хоб-а»: «Если ты не спишь и не в обиде на меня за неделю тишины, то составишь мне компанию в прогулке в лес за елочкой?» Конечно, Юнги не спит. Конечно, он не в обиде. И, конечно, он с радостью составит компанию в прогулке в лес за елочкой.

***

Небо без единого облачка, звезды-спутники рисуют созвездия на темно-синем полотне, луна серебром освещает поляну. Снег под ее покровом переливается миллионами бриллиантами, морозный воздух кусает обнаженные участки кожи. Они идут не спеша и в тишине, слушая мелодию скрипучего снега под ногами. Хосок впереди, — Юнги следом, четко по широким следам. Его коротенькие ножки еле дотягиваются до глубоких впадин и в конечном счете он спотыкается, наваливаясь всем весом на спину Хосока. Альфа от неожиданности не успевает среагировать и пластом падает в снег. Юнги на спине Хосока вибрирует от смеха, слезает с альфы и ложится рядом в позу звезды, делая снежного ангела. Хосок переворачивается, стоит крохотной ноше скатиться, и стряхивает прилипший к ресницам снег, улучшая размытый обзор. Поворачивает голову в сторону Юнги, любующегося звездным небом и глаз не может оторвать. Хосок много раз влюблялся, много раз ошибался в своем выборе, для кого-то добровольно открывал свое сердце, а для кого-то так и оставлял закрытым, но Юнги влетел в него без разрешения и Хосок не уверен, когда именно: может, неделю назад, когда остался один в лесу, поверженный Чонгуком, а может сегодня, сбивший с ног и окончательно освоившийся на новом месте. Этот маленький, совсем юный омега, толком не видавший жизнь, но безумно сильно ее любящий, заряжает Хосока энергией и новогодним настроением так, как никто до. Одно воспоминание об этом сахарном омеге сохраняло улыбку на лице на весь день. У Хосока была сумасшедшая неделя. Только мысль о том, что на выходных он снова сможет увидеть Юнги, придавала ему сил. — Зачем мы приехали за елкой? Неужели у тебя ее нет? — шепчет Юнги и шепот его в разряженном воздухе кажется непозволительно громким. — Да, — спокойно отвечает Хосок, пожав плечами. Белые клубы пара завитками поднимаются вверх, все выше и выше. — Я всегда праздновал Новый год у Намджуна. Не видел смысла наряжать елку там, где все равно не будет праздника. — Что изменилось сейчас? — осторожно интересуется Юнги, боясь услышать ответ. Он больше не смотрит на звезды, весь сосредоточен на Хосоке, на его черных глазах, смотрящих в душу. — В моей жизни появился человек, к которому за жалкую неделю я стал не равнодушен. Юнги нервно сглатывает, испуская дрожащий выдох, когда рука Хосока захватывает его в свой огненный плен. — И я хочу узнать его получше и попытаться с ним мелкими шажками что-то построить, если он, опять же, не будет против, — глаза в глаза, рука в руке. Щеки заливаются предательским румянцем, а сердце торжественно долбится о грудную клетку. — Ему очень страшно, но он доверится и попытается стать достойным человеком, — тихо отвечает Юнги и распахивает изумленно веки. Такие же теплые, как руки, губы альфы трепетно покрывают воздушными поцелуями каждую костяшку на худой руке Юнги, пуская дрожь по всему телу. — Спасибо ему большое за это.

***

В доме Чон Намджуна никогда не бывает тихо, но за несколько часов до Нового года в нем по-праздничному шумно. Дети перевешивают елочные игрушки, заматываются с головой в мишуру; на кухне все шипит и стучит, разнося по комнатам запах тушеных овощей, запеченной курочки и копченой рыбки. Чимин сервирует праздничный стол, красиво складывает белые салфеточки, заботливо придерживая свой шестимесячный живот и периодически поглядывая на мужа с детьми, сидящими под елкой. На кухне активно нарезают салаты Чонгук с Юнги под чутким контролем Хосока. — Лучше бы вместо того, чтобы бесцельно глазеть, помог бы, — грубо выпаливает Чонгук, угрожающе размахивая хорошо заточенным ножом. Юнги тихо прыскает себе в кулак, позабавленный реакцией Хосока и продолжает шинковать лук, высыпая кучу в большую тару. Хосок брату слово против не говорит, хоть и старше. Наученный, молча берет доску, терку и ловко натирает морковку. Чонгук долго привыкал к Юнги. Не мог прочитать истинных намерений юнца на Хосока. Чонгук очень сильно любит своих братьев и желает для них только самое лучшее. Он безумно счастлив за брак Намджуна и хочет, чтобы Хосок тоже обрел свое счастье. И уж в ком, а в Юнги он его изначально не видел. Но, понаблюдав неделю, еще, Чонгук обратил внимание на то, как Хосок смотрит на Юнги, и как Юнги отвечает, и все сомнения автоматически отпали. Звонок в дверь, радостный детский визг и на пороге появляются Сокджин с Гином и Донуком. Что касается Сокджина, так этот альфа до сих пор ходит мрачнее тучи. Когда он узнал про ухажера Юнги и сколько тому лет, то очень долго беседовал с братом. Он не настраивал его против Хосока, ни в коем случае, он просто попросил быть осторожнее и удостовериться в правильности своего выбора, потому что это не шутки. Гин же ко всему отнесся проще. — Если твое сердце с ним чувствует себя в безопасности и на своем месте, значит, это он, — тепло сказал Гин, после чего Юнги его крепко обнял, прошептав полное благодарности «спасибо». Новый год решили праздновать всем составом у Намджуна. Как Сокджин согласился на это предложение — тот еще вопрос, но очевидно все лавры принадлежат обворожительному Гину, который светится ярче звезды, бросая предупреждающие взгляды в сторону дежурно улыбающегося Сокджина. — Добрый вечер, Сокджин, добрый вечер, Гин, — выходит встречать гостей Юнги и по очереди целует их в щеки. — Проходите к столу, все почти готово, — указывает в гостиную и скрывается на кухне, заслышав недовольный бубнеж Чонгука. Дин с Сэмом принимают две подарочные коробки от Сокджина с Гином и, схватив за плечи Донука, уводят того к елке, показывая свои подарки. — Добрый вечер! — отрывается от салфеток Чимин, расплываясь в искренней улыбке. — Добрый вечер! — подлетает к нему Гин и заключает в объятия. — Как себя чувствуешь? — Замечательно! К счастью, эту беременность я переношу значительно легче, чем первую, наверное потому, что сейчас во мне один ребенок, а не два, — делится Чимин, поглаживая живот, здоровается с Сокджином кивком головы, после чего альфа садится в кресло рядом с Намджуном, тут же завязывая разговор, между тем перебрасываясь парочкой фраз с детьми. Гин с Чимином очень быстро сдружились. Читают вместе модные журналы, делятся выученными рецептами интересных блюд и ходят по детским магазинам, разглядывая разные распашонки. Через тридцать минут вся еда приготовлена и заполняет собой длинный стол. Никто не пьет алкоголь, по фужерам разливают персиковый сок. Все рассаживаются по местам. Дин смирно болтает ножками на коленках Намджуна, терпеливо дожидаясь, когда ему наложат порцию. Сэм следует его примеру, но только на руках у Чимина, пока Донук дует на горячую вареную картошку у Сокджина, пристально следящего за Хосоком напротив, заботливо выбирающего из своего салата креветки и перекладывающего их Юнги. Сокджин успокаивается только тогда, когда ему на ногу наступает Гин, показывая так все свое недовольство. С каждой минутой атмосфера над столом разряжается, все шутят шутки, подкладывают еду, заполняют опустевшие стаканы, объевшиеся дети начинают капризничать. Ближе к двенадцати стол почти пуст и Юнги с Хосоком под шумок выходят на крыльцо. Юнги ежится от внезапного холода, но почти сразу чувствует, как на плечи ложится пуховик Хосока. Губ касается робкая улыбка. — Что такое, почему ты вышел из-за стола? — спрашивает Хосок, приобнимая Юнги за талию, положив голову на плечо. Юнги делает глубокий вдох, смотря, как вдалеке уже пускают первые фейерверки. — Странно, я все еще не могу привыкнуть, что являюсь частью всего этого. Частью такой большой семьи, — неверяще тянет Юнги. Хосок давит довольную улыбку, утыкается носом в прохладную щеку и просто произносит: — Я люблю тебя. — Любишь? — глупо переспрашивает Юнги, резко повернув голову в сторону, хлопая своими большими глазами. — Люблю, — повторяет Хосок, трется носом о чужой и накрывает намазанные гигиенической помадой губы своими, совсем не обращая внимания на подозрительную тишину в доме и наблюлающие за ними пятью парами глаз, владельца одной из которых удерживают несколько рук, чтобы не портил момент. Когда-нибудь Сокджин смирится с неизбежностью ситуации, но не сегодня.

***

— Я так и думал, что вы подглядывали, уж больно тихо было для дома, заполненного людьми, — говорит Юнги, нанизывая на шпашку дольку мандарина и отправляя ее в рот. Рядом сидит Чонгук и играется с годовалым Габи, который нашел себе очень увлекательное занятие: тыкать пальчик в дырки в свитере Чонгука. На стол в очередной раз запрыгивает Бэлка, ища, что можно съесть, пока на длинном диване своих троих плачущих детей успокаивает Намджун. Прошло три года, но Намджун по прежнему сохраняет свой статус лучшего отца, теперь уже разделяя его с одним из младших братьев. — Не надо было отпускать Хосока одного, — вслух рассуждает Чонгук, щекоча маленького омежку и с сочувствием наблюдая за Намджуном. — Ты что, Хосок же у нас самый лучший отец на свете, поэтому должен самостоятельно добыть елочку, — объясняет Чонгуку Юнги и, устало закатив глаза, выдвигается на подмогу Намджну. Чонгук хохочет на пару с Габи, не углядывают за кошкой по кличке Бэлка, которая все-таки утаскивает со стола красную рыбку и шустро уносится с ней в свое укрытие. Причиной детских истерик является новогодняя елка. Точнее ее отсутствие. Еще вчера елка блистала тысячами огоньками, а сегодня утром обнаружилась полностью разбитая. Юной Бэлке стало скучно. И если годовалый Габи еще ничего не понимал, то трехлетний Кас и семилетние Дин с Сэмом очень сильно расстроились. Чон Хосок, как заботливый муж и любящий отец, отважился поехать за новой елкой. Свою помощь предложил Чонгук, но был вежливо отвергнут. И вот, они сидят уже час, если не больше, а долгожданной елки все нет. — Не удивлюсь, если он по доброте своей душевной решил не ввязываться в конфликты и отдал всем елки, которые встретились ему на пути, да, Габи? — разговаривает с сынишкой Юнги Чонгук, раскачивая того на коленках. Юнги раздает детям Намджуна по леденцу и наказывает больше не плакать, иначе останутся без подарков. Мальчики моментально стихают, каждый присасываясь к своей конфете. Намджун благодарно вздыхает и усталой массой ложится на диван. Дин и Сэм ложатся по бокам, а Кас на груди у отца. — Почему ты раньше это не сделал? — спрашивает шокированный Чонгук и передает потянувшего к папе ручки Габи Юнги. — Мне было интересно, справится ли Намджун, — отвечает Юнги, клюя сына в носик. — Но он был хорошим бойцом, поэтому я решил его пожалеть. А где Бэлка? — перехватив Габи поудобнее, Юнги оглядывает гостиную. — Мне больше интересно, где потерялся наш блудный отец, — вторит Чонгук. Как по щелчку пальцев, входная дверь открывается и на порог заваливается с роскошной елкой в руках Чон Хосок. — Елочка! — радостно визжат Дин, Сэм и Кас и мигом окружают Хосока. Габи же издает непонятный звук, выражая детское изумление. — Легок на помине! — вместо приветствия говорит подбоченившийся Чонгук, недовольно гляда на Хосока. — Папа! — счастливо кричит Габи, тянет ручки к отцу. — Моя радость, моя кнопочка, моя кроха, сейчас папа ручки помоет и сразу возьмет тебя к себе, — сюскается Хосок. Все равно на бухтящего Чонгука, все равно на верещащих детей, от визгов которых голова кругом идет. Его ребенок хочет к нему на ручки — ничего важнее нет. Хосок вручает елку уж больно измотанному Намджну и, быстро вбежав в ванную и помыв руки, с такой же скоростью возвращается обратно в гостиную, забирая радостного Габи себе. Ласково придерживает за спинку, целует в макушку и каждый раз, когда Юнги видит такую картину, его сердце верно сходит с ума. — Мне порой кажется, что он Габи любит больше, чем тебя, — комментирует ситуацию Чонгук, продолжая смерять недовольным взглядом Хосока, но со сглаженными углами. — Так и есть, — без обиды соглашается Юнги, не отрывая глаз от своей семьи. Намджун устанавливает елку, дети дружно помогают, забыв про конфеты, Бэлка вновь выдвигается на охоту, а Хосок притягивает к себе Юнги и культурно чмокает в губы, одной рукой крепко держа Габи, а другой — мужа. — Ну, — тянет Чонгук, осматривая еловые лапки. — Как бы я не бычился, елку ты нашел шикарную, молодец, Чон Хосок, — поворачивается лицом к брату и наконец-то одаривает улыбкой за весь день. Хосок горделиво задирает голову и поочередно целует своих омег, дотягиваясь и до Чонгука, который на это брезгливо морщится. Юнги прижимается всем телом к своему мужчине, чувствуя под пальцами биение его сердца, а поверх крохотную ручку подрастающего сына. И что три года назад, что сейчас, Юнги все также счастлив, только чуточку больше.