О рисках, страхах и любви

– То есть, – Дима снимает очки и устало трёт переносицу, – ты хочешь сказать, что этот альфа весь такой ухаживает за тобой, шлет тебе эти сопливые сообщения по типу «доброе утро» и «спокойной ночи», зовёт на свидания и даже не кинул тебя в чс после твоих конченых мемов – и нет, Шаст, признай, твои мемы правда конченные, даже не возникай мне тут – а ты хочешь его кидануть, потому что, как ты там сказал? «Чувствуешь подвох»? Антон кусает губы, неуютно ёрзает на стуле уютной квартиры друга, где-то внутри понимает, что конченные здесь не мемы, а только он сам, но: – Просто я не понимаю, – Шаст зарывается пальцами в волосы, растекается по столешнице и начинает жалеть о том, что тогда вообще встретился с этим голубоглазым воплощением совершенства, – он весь такой… идеальный? Он не пиздит мне, чтоб я не курил, смеётся над моими шутками и даже понимает, когда я хочу пожрать, и покупает мне шаурму... – Тох, – перебивает его Дима, – ты осознаёшь, что это адекватное поведение любого нормального человека? По-твоему, он что, должен требовать от тебя обеды из двух блюд, увольнения с телека, потому что «тут все друг с другом спят», и вместо того, чтобы спрашивать у тебя, как дела, пиздеть о собственной охуенности? – Да! – слишком поспешно и слишком уверено. – Блять, Шаст. – Нет-нет, – Антон не даёт рационализму Позова даже попытаться переубедить себя. – Дим, тут только два варианта, и оба хуёвые. – Позов откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и вскидывает брови с таким выражением лица, будто всё, что сейчас собирается сказать Антон – полная чушь, но эту чушь Дима готов выслушать во имя их дружбы. Но нет, Димочка, это не чушь, это здравое опасение, вызванное прошлым опытом. Это, блять, не чушь, это, блять, желание обезопасить себя. И пусть омега где-то внутри хочет счастья, пиздатого альфу и спокойствия, но лучше сдохнуть в одиночестве, чем снова наступить на те же грабли. Уж Антон-то знает. – Тут два варианта, – повторяет Шаст. – Первый. Мы начинаем с ним мутить, счастье, конфетно-букетный период, все дела, он забирает меня с работы, обещает золотые горы, я позволяю вешать себе лапшу на уши, а потом хоп, меня либо отпиздят, либо зачморят, либо… Не знаю, что либо, но какое-то говнецо точно проявится. Потому что говнецо должно быть, Поз, понимаешь? Оно есть, оно у всех, блять, есть. Я ведь не дурак. – Ладно, – прерывает его Дима, понимая, что Антона уже понесло. – А второй вариант? – Второй? – даже как-то удивлённо переспрашивает Антон, будто не понимая, почему какой-то очевидный второй вариант вообще требует каких-либо пояснений. – Во втором случае всё просто. Прежде, чем я успею разочароваться в Арсе, он разочаруется во мне, – и Шаст пожимает плечами и закуривает. Диме (не)много хочется выть. Но он выдыхает, не давая эмоциям взять вверх над доводами разума. – Почему это ты должен его разочаровать? Конечно, мемы ты кидаешь странные, но из-за мемов ещё никто не расставался, – Позов пытается как-то скрасить ситуацию шуткой, но, судя по хмурому лицу Антона, у Димы это получается откровенно хуёво. – Потому что нахуя я ему нужен? Даже не беря в расчёт его пиздатость (пиздатость, – как бы между прочим добавляет Шаст, – за которой точно что-то скрывается, и не говори мне тут, что я не прав), какому альфе в здравом уме захочется мутить с кем-то вроде меня? Это пока мы тут шутки шутим, фильмы смотрим и строим из себя знатоков красного вина, а не любителей пивка для рывка, но потом что? Потом всё равно придётся как бы рассказать, что я немного конченный, что у меня немного проблемы с доверием, что я на самом деле ссыкую, когда мы остаёмся одни в машине, и что я готов, блять, сдохнуть только при одной мысли о том, что рано или поздно нам придётся потрахаться. – Шаст… – Нет, Дим, ты не понимаешь. Он лезет целоваться, и всё пиздато, и руки у него такие пиздатые. Знаешь, какие у него руки? Тёплые такие, мягкие, ебать, всё бы отдал за мужика с такими руками. А потом я думаю о том, что он окажется, как.., – Антон запинается, кусает губы и облизывает кончик сигареты, будто это позволит вытянуть из неё побольше никотина, – как Илья, в общем. Или думаю, что мне придётся ему как-то объяснять… всё это. Или думаю о том, что… Да неважно, просто думаю и… Не могу просто и всё, – и вскидывает такие потерянные глаза, что у Димы в животе что-то скручивается. Позов пытается подобрать какие-то слова, судорожно пытается что-то выдавить из себя если не утешающее и поддерживающее, то хотя бы дающее понять, что Антон не один, но. Но Антон заканчивает сам: – И я не вижу смысла в том, чтобы переступать через себя и открываться ему, чтоб он в итоге оказался таким же мудаком, как и все.

***

Антон лежит на кровати, он заёбан, он хочет спать, но он не хочет засыпать. Потому что если он заснёт, то наступит следующий день. А завтра опять съёмки, опять работа, опять люди, и вроде как Антон любит шутить свои шуточки по телевизору и зарабатывать себе этим на корм коту, но он то ли заебался, то ли заебался очень сильно. И поэтому он листает ленту Инстаграма с этими глупыми мемами в рекомендациях, которые он исправно отправляет Диме. И да, Дим, можешь не благодарить за эту бесплатную порцию веселья. А потом у Антона мелькает мысль: «Наверное, Арс бы с этого посмеялся», – и это на самом деле пиздец. И когда в голове уже мелькнуло имя, снова беззаботно вернуться к этим глупым 5 minutes crafts не получается. Арс. Арсений. Арсений Попов. Арсюша? Нет, как-то по-дурацки. Лучше просто Арс. Но никак не Сеня, он говорил, что ему «Сеня» не нравится совершенно. Антон помнит, Антон так его не называет. Антону по-хорошему вообще-то стоит придумать, как этого Арсения Попова аккуратненько слить. И Антон чуть ли не стонет, потому что, блять, как его слить-то? И Антон иррационально хочет, чтобы Арсений уже натворил бы какую-нибудь хуйню, которая бы послужила идеальным поводом для расставания. Хотя, не то чтобы они прямо встречаются. Они, по идее, на пути к этому, и, по идее, если бы Антон не был долбоёбом, а Арсений – мудаком (Шаст знает, что Арсений – мудак, по-другому быть не может), то они бы, наверное, уже были официально вместе, там целовались, по утрам вместе завтракали и друг другу писали «я так заебался на работе», но. Но нет. И Антону Арсения нужно слить. Как-нибудь кидануть. Но Арсений пока не натворил никакой хуйни, и Арсений не заслуживает того, чтобы его просто кинули в чс. Но если Антон напишет что-нибудь из серии «нам с тобой не по пути, давай-ка вот эту херь между нами закончим прямо сейчас», то, вероятно, Арсений если не потребует объяснений, то хотя бы спросит, почему. И вопрос, в принципе, будет закономерен, потому что они вроде как держатся за руки, что-то там смеются, пишут эти ебанные «доброе утро» и «спокойной ночи», и они вроде как даже пару раз целовались, и Антону вроде как понравилось. Арсению вроде как тоже. – Ну ёбанный, блять, в рот. Потому что Антон не знает, нравится ли ему Арсений. Точнее, проблема как раз в том, что Антону кажется: Арсений ему нравится. Вот есть же это иррациональное чувство антипатии по отношению к человеку. Если бы оно возникло у Антона хотя бы на мгновение, он бы давно уже с чистой совестью послал альфу нахуй. Или если бы Антон объективно понял, что внутри не разливается никакое тепло, когда чужие пальцы мягко оглаживают собственные костяшки, то Шаст бы тоже свалил уже в закат. Но тепло разливается. Сердце ёкает. Улыбка на губах появляется. Желание смотреть в чужие глаза не угасает. Но Антон не может сказать, нравится ли ему Арсений, или же Антону просто приятно, что какой-то видный альфа обратил на него внимание. Хотя, может, дело даже не в том, какой хороший альфа Арсений, а в том, что Антон на самом деле маленький недолюбленный ребёнок, который готов привязаться к любому, кто даст хотя бы немного тепла. На беду Антона, Арсений даёт этого тепла просто дохуя. На беду Антона, он больше не хочет быть одиноким.

***

Антон вваливается в гримёрку, мчится к маленькому бойлеру, делает себе чай и плюхается на диван. Господи, как же он устал. Господи, как же он заебался. Господи, как же он хочет, чтобы всё это, наконец, закончилось. В коридоре что-то кричат про «готовность пять минут», Антон позорно хочет расплакаться. И вроде он любит свою работу, вроде он так долго и упорно шёл к тому, что есть у него сейчас. Вроде теперь у него есть хорошие деньги, подписчики в Инстаграмме и люди, которые делают эдиты с моментами из его интервью. Да боже, то, что у него эти интервью вообще берут, – уже удивительно. А он же просто шутки шутит по телевизору, смеётся громко и, по идее, получает удовольствие от одного только осознания, что он смог. И так было. Антон правда с восторгом просыпался по утрам, мчался на съёмки, придумывал шоу, писал шутки, выступал, смеялся, знакомился, обнимался и… и пытался сбежать от самого себя. Вроде бы его всегда привлекал юмор, вроде вот, ему уже никто не запрещает пытаться этот юмор превратить в источник заработка, вроде вот, никто ему уже не напоминает на ежедневной основе, какое он бесталанное чмо и какая херня полная его шутки. Вроде как он вырвался, вроде как он пробился, вроде как он мог бы собой гордиться, но то ли пришло выгорание, то ли оно не пришло, а просто стало такого масштаба, что игнорировать его уже не получается. Антон с трудом просыпается по утрам. Антон забывает поесть. Антону хочется плакать от усталости, когда по ночам он заваливается на кровать. Иррациональная часть Антона всё ещё мечтает о принце на белом коне, который придёт, решит все проблемы и увезёт с собою в закат. Рациональная часть Антона знает, что если этот принц и сможет куда-то увезти, то только в подвал. Рациональная часть Антона знает, что никакой другой альфа решить его проблемы не сможет. Рациональная часть Антона знает, что любой альфа принесёт только ещё больше проблем, начиная с заниженной самооценки и заканчивая затяжной депрессией с желанием выпилиться. И поэтому Антону бы уже поговорить с Арсением, перестать с ним планировать следующие встречи, освободиться от этого внутреннего дикого ужаса, возникающего только при одной мысли о том, что если у Антона и Арсения будут отношения со всей этой официальной хернёй по типу «да, мы вместе», «да, он – мой молодой человек», «да, мы хотим съехаться», то Антону придётся раскрываться. А что Антон может раскрыть? Мудака-бывшего, из-за которого по пизде пошла вся его менталка? Обиду на отца, который вроде как ходит там живой по Воронежу, а по сути всегда был самым чужим человеком на планете? Собственные представления об идеальном альфе как о взрослом сильном мужчине, который будет заботиться, любить, решать проблемы и каждый день говорить Антону о его замечательности? Собственные представления об идеальном альфе, что на самом деле являются нездоровыми представлениями об альфе, заменяющем фигуру отца, которого у Антона-то на самом деле никогда и не было? Неуверенность в себе? Страх перед близостью? Непонимание того, как должны работать отношения? Желание нахуй съебать куда-нибудь подальше? А что Антон может раскрыть? Только собственную ничтожность. И вот даже если Антон переступит через себя, откроется, доверится, прыгнет в этот омут с головой, влюбится без памяти и отдаст всего себя без остатка, то где гарантии того, что Арсений будет стоить того? Антон не дурак, Антон слышал чужие истории. Антон не дурак, он помнит свою собственную историю. И Антон прекрасно понимает: нет никаких гарантий, что лет через двадцать Арсению ничего не взбредёт голову и он не решит отпиздить своего омегу, которого сначала на руках носил, а потом смешал с говном. Вон, Илье это взбрело же в голову. И причем далеко не через двадцать лет. Но вообще, спасибо папаше, которого никогда не было и из-за которого шестнадцатилетний Антон не смог понять, что он идёт ко дну. Спасибо матери и Диме за то, что Антон с этого дна вообще смог выкарабкаться. А это было тяжело. Это было так тяжело. Хотя, почему «было»? Если бы правда «было», то Антон бы сейчас до такого ужаса не боялся повторения сценария; то Антона бы не передёргивало только при одном лишь имени «Илья»; и Антон бы мог спокойно расслабиться в чужой машине, а не судорожно следить за мелькающими улицами. Это было тяжело, сложно, невыносимо, убивающе и мучительно. Так, может, лучше вырубить всё на корню, пока не слишком ещё привязался и пока не слишком ещё погряз в чужих глазах? Может, лучше успеть уйти ещё перед тем, как придётся бежать? Антону кажется, что на ещё одно разбитое сердце у него просто не хватит сил.

***

Антон закуривает, зависает и смотрит в одну точку. Его усталость дошла до того, что в голове уже даже не появляются мысли. С одной стороны, это хорошо, потому что если нет мыслей в принципе, то, значит, нет и мыслей о том, что Антон не достоин того, что у него есть сейчас; о том, что его шутки не очень-то и смешные; о том, что при каждом выходе на сцену он может проебаться; об Арсении. С другой стороны, вряд ли такое состояние полного отупения и апатии является чем-то хорошим. Антон случайно вспоминает о сигарете, затягивается и думает, что он придёт домой, возможно, немного поплачет под «Снег в океане», а может, просто сразу завалится спать, предварительно накормив кота. Всё зависит от того, насколько разбитым Антон придёт домой. Вроде как ему обещали закончить сегодня пораньше, но Антон тоже не первый день на телике, и он знает, что съёмки имеют свойство растягиваться, а не сокращаться. Антон достаёт телефон, желая тупо обновить ленту Инстаграма, бессмысленно поставить лайки тем, на кого он подписан, и посмотреть видео с милыми котами ради своего ментального здоровья. В конце концов, перерывы существуют для сигарет, сна, мемов и видео с котами. @arseniyspopov [17:03] Ты во сколько сегодня заканчиваешь? – Блять, – а потом ещё раз: – блять, – потому что Антон долбоёб, и он случайно открывает диалог. Но Антон продолжает быть долбоёбом, поэтому он делает скриншот, отправляет Диме, подписывая всё тем же «блять», потому что правда просто блять. Дима присылает красноречивые вопросительные знаки, потом добавляет: «чувак, тебя хотят подбросить до дома, я бы не выёбывался, а тупо поспал на переднем сидении, пока твой Арсений будет толкаться в пробках». И да, Дима прав. И да, боже, как же Антон хочет спокойно поспать в чужой машине, пока его заботливо довозят прямо до подъезда. Но Дима не учитывает несколько вещей: во-первых, у Антона всё ещё проблемы с доверием, Арсений – всё ещё альфа, Антон все ещё не может расслабиться при нём (тем более в закрытом пространстве) настолько, чтобы просто заснуть; а во-вторых, Арсений вроде как хороший человек, и если и использовать его как бесплатное такси, то тогда нужно же чем-то отплатить. Арсений тоже работает, Арсений тоже заёбывается, и у Арсения такие круги под глазами, что Антон в них просто-напросто может завернуться. И какое моральное право Антон имеет требовать от Арсения бесплатных поездок до дома, если Антон вроде как этого Арсения хочет кидануть? Получается не очень-то красиво. Антон делает то, что умеет делать лучше всего: кидает Арсению мем с плачущим котом, думая, что это поможет ему как-то слиться. Арсений, как и Дима (они что там, сговорились все что ли?), присылает просто «????» (ладно, возможно, на самом деле проблема в умении Антона излагать свои мысли), и Шасту приходится пояснить:

@anton.shastoon [17:14]

Я не знаю, когда мы закончим Обещали в 9, но ща уже 5, а мы до сих пор не сняли то, что по плану надо было снять к трем часам

Ах да, Антон упоминал, что он почему-то перед Арсением хочет казаться лучше (потому что Арсений ему, блять, нравится) и поэтому старается поменьше материться и даже проставляет запятые? Но план-скам по сливанию Арсения не удаётся, потому что тот отвечает: @arseniyspopov [17:21] Тогда я тем более тебя заберу Напиши просто, когда будете заканчивать Антон что-то пытается возразить: пишет Арсению, что тот устаёт сам, обещает вызвать себе такси и спамит альфе огромным количеством гневных смайликов, добавляя, что Арсению, по-хорошему, тоже надо отдыхать. А потом Антон затягивается, закашливается и охуевает: – Это что, блять, забота? – он замирает. – Ебать, ну пиздец.

***

Антон подходит к машине, закатывает глаза, недовольно цокает языком и легонько стучит по окну. Арсений, уснувший на водительском кресле, резко подрывается, мгновение потеряно оглядывается, а потом снимает блокировку, позволяя Шасту залезть в салон. – Вот я знал, что так будет, – сразу же начинает ворчать Антон, устраиваясь удобнее, пристёгиваясь и кусая улыбку с губ, замечая заботливо включенный подогрев. – Нет, чтобы поехать поспать нормально. Я бы и сам доехал прекрасно. Арсений что-то смотрит своими невыносимыми глазами, расплывается довольным котом. Антон (не)много боится встретиться с ним взглядами, поэтому делает вид, что пиздец занят содержимым своего рюкзака. – Зато я увидел тебя. Блять. Уши безбожно краснеют, Антон наигранно хмурится и думает, что теперь вообще не сможет поднять голову. – Вот, возьми, ты же, небось, и не жрал ни черта, – Шаст протягивает Арсению сэндвич, а потом спешит объясниться, хотя альфа ничего и не говорит и хотя это только сам Антон делает всё более неловким в своей голове: – Мы заказывали сегодня доставку, я и тебе взял. Я помню, что ты не любишь рыбу, надеюсь, с ветчиной и сыром пойдёт. – Спасибо, – Арсений пытается заглянуть в его глаза, но Антон упорно не поднимает головы. Ещё Антон (не)много умирает от теплоты чужих пальцев, поэтому он, отдав сэндвичи, кутается в свою безмерную куртку (не то чтобы в прогретой машине в этом есть необходимость) и отворачивается к окну с таким видом, будто никогда в жизни не видел здание, из которого вышел минуту назад. Арсений же, то ли наученный прошлым опытом, то ли чуткий от природы, то ли просто безнадёжно влюблённый (господи, Арсений, пойми, тебе нахер не нужны такие отношения. Пойми уже, что у Антона бед с башкой больше, чем бюджет всех проектов, в которых ты принимал участие, вместе взятых), такой вот заботливый Арсений осторожно начинает спрашивать Антона о том, как прошёл его день. Шаст, сначала ограничившись «всё нормально, всё отсняли», потом постепенно расслабляется и даже подключает по Bluetooth свой телефон, а затем нервно кусает губы, потому что нравится ли Арсению Лазарев, сопливый русский рэп и Drake? Шаст накручивает себя сильнее и в итоге спрашивает: – Что ты вообще слушаешь? Арсений, сворачивая направо, кидает взгляд на Антона (и вообще, ему следует это делать пореже, если он хочет довезти Антона до дома, блять, живым, потому что такие чистые голубые глаза – это не очень-то и законно. Шаст, конечно, всегда был плох в юриспруденции, но тут он может сказать наверняка), пожимает плечами и бросает: – Prodigy нравится. – То есть, – начинает Антон, волнение которого достигает невыносимых масштабов, – если я сейчас включу пиздострадальческий рэп под примитивный биток, тебе не понравится? – Ты можешь включить, что ты хочешь. Шаст цокает языком: – Вообще-то это твоя машина. Мы можем послушать твоих Продиджи, или как они там называются. В этом доме мы уважаем чужие музыкальные вкусы. – «В этом доме» – это тоже какой-то мем? – Да, – кивает Антон, уже пытаясь в приложении на телефоне найти песни Продиджи, используя все свои школьные знания английского, чтобы угадать, как пишется название. – Ты всегда общаешься мемами? Я начинаю чувствовать себя старым, когда ты кидаешь мне какого-то отфотошопленного кота, а я не понимаю, что это значит. – Мемы – это охуенно, – убеждённо выдает Антон, только потом спохватываясь: блять, ну почему он сказал «охуенно»? почему не хотя бы убогое «круто»? – В общем, не могу твоих этих Продиджи найти. Будем слушать Лазарева, потому что это и не рэп с пиздостраданиями, и не твои певцы, или кто они там. Антон понимает, какая это была ошибка – включить Лазарева, только когда начинает играть «Снег в океане», а Арсений всё смотрит на него своими невыносимыми глазами. Блять, плакать под «Снег в океане» он сегодня точно не будет. Нахуй надо. Иначе он сойдёт, блять, с ума.

***

У Антона конченный плейлист: после Лазарева идут «Нервы», потом какой-то чересчур агрессивный рэп чересчур гангста рэперов, затем сопливые завывания, примитивные рифмы на глаголы, в которых всё ещё чувствуется эта непередаваемая и непереводимая русская тоска, и парочка песен из тик-тока. Что ж, Антон безбожно краснеет, переключает песни чаще, чем ему бы того хотелось, Арсений смеётся (блять, господи, нет, Арсений, не смейся. Если в тебе есть хотя бы немного благородства, то ты не будешь смеяться, пощади слабые сердца простых смертных). Они едут довольно быстро, но всё равно кое-где проезжают светофоры не с первого раза (на то они и в Москве, шумной, лопающейся от машин и вечно куда-то спешащей), и чем ближе они к дому Антона, тем больше Шаст начинает нервничать. Да-да-да, все проблемы в его голове. Надо просто постараться взглянуть на всё с другой стороны. Надо мыслить позитивно. Не надо грустить. И не надо себя накручивать. И бла-бла-бла, и прочее дерьмо. Антон всё это знает, Антон тоже безуспешно пытается в самовнушение. Антон молится, чтобы Арсений не почувствовал в его запахе нотки стресса, волнения и желания нахуй сбежать. Антон всё ещё пиздец переживает. Вот они доедут, а что дальше? Просто уйти? Пожать руку? Да не, как-то неловко. Клюнуть в щёку? Антон умрёт от остановки сердца быстрее, чем успеет на это решиться. А если целоваться полезет Арсений? Боже, нет, Антон не готов к такому. А что сказать? «Пока»? «До встречи»? А до какой встречи? Разве Антон хочет какие-то встречи? Разве он не придумывает гениальный план-скам по сливанию Арсения? Разве Антон не решил твёрдо поставить крест на своей личной жизни, потому что лучше жить в одиночестве со своими старыми психологическими травмами, чем зарабатывать в отношениях новые? Шаст уже думает разыграть из себя гениального актёра, до таланта которого Арсению с его театральным образованием и съёмками в фильмах ещё далеко, и сделать вид, что он разговаривает по телефону или что-то вроде, как Арсений останавливается и выходит из машины, чтобы открыть пассажирскую дверь – Ебать джентльмен, – по-доброму говорит Антон, вылезая из машины, не игнорируя протянутую ладонью вверх чужую руку. От соприкосновения с тёплой кожей что-то стягивает в пояснице, Антон надеется, что его ладошки не потные и не противные. И, говоря «ебать джентльмен» Арсению, мысленно добавляет уже про себя: «Ебать долбоёб». И в итоге они стоят у подъезда Антона, Арсений, мягко сжав пальцы Шаста, отпускает его руку раньше, чем Антон успел бы себя накрутить, и быстрее, чем Антону на самом деле того бы хотелось. И у Шаста судорожные и полные паники мысли ещё не успевают собраться во что-то цельное, а Арсений уже улыбается нежно так уголками губ, даже как-то аккуратно, и говорит: – Как придёшь, пришли мне фото кота. И у Антона перехватывает дыхание, и что-то начинает щемить в сердце, потому что, боже, Арсений. И Антон прекрасно понимает, что вот это фото кота – это завуалированное «напиши, как будешь дома», и неважно, что Шасту только на лифте подняться на четвёртый этаж. И Антон прекрасно понимает, что вот эту заботу, которой он сам шугается и которая в открытом виде просто вгоняет его в ступор, Арсений прячет под котом, под любовью самого Антона к своему питомцу и под до смешного абсурдным желанием Шаста фотографировать свою пушистую булоньку чуть ли не каждое мгновение. Антон всё это понимает. Арсений всё ещё мягко улыбается, мягко смотрит и делает шаг назад, давая понять, что он сядет в машину, когда Шаст скроется в тени своего подъезда. Господи, Антон не заслуживает всей этой доброты. Господи, Арсений не заслуживает того, чтобы Антон водил его за нос, давал какие-то надежды и пользовался чужой заботой. Антон нервно сглатывает, игнорирует настойчиво стучащееся в голове «какие же у него глаза» и почти решается закончить всё здесь и сейчас: – Слушай… И сразу же осекается, потому что Арсений смотрит так, будто прекрасно всё понимает. И то, что Антон собирается сказать, и то, что не говорит. Арсений всё ещё мягко улыбается. Глаза Антона начинают гореть, дыхание замирает где-то в горле, и Антона переполняет какая-то щемящая нежность, какая-то дикая благодарность и какая-то абсурдная надежда. Резкий порыв вперёд, обусловленный чувствами (потому что если бы эти чувства оформились в мысли, Антон бы ни за что не решился). Антон нервно прижимается, пальцами сжимает ткань чужой куртки, погружается в чужой же запах, ровный, спокойный, завораживающий, глубокий. Успевает только прикрыть глаза, успевает только заметить неловко от удивления приподнятые руки, которые так и не успевают обнять в ответ. Антон так же порывисто отстраняется, смотрит мгновение в чужие глаза, голова пульсирует от мыслей и слов, но кое-как хрипит: – Напиши, как будешь дома, – и прячется в подъезде. Сердце предательски пропускает удар.

***

Антон не засыпает до тех пор, пока не получает лаконичное Я дома.

***

Антон шумно выдыхает, долго затягивается и предупреждает Диму: – Сейчас будет моё нытьё. Антону становится (не)много стыдно из-за того, что Дима вроде как подписывался на дружбу с высоким парнишкой из КВН, с которым можно ставить сценки и пробиваться в мире юмора, а в итоге получил пожизненную должность личного психолога, поэтому Шаст добавляет: – В благодарность я помою посуду. – У меня есть посудомойка, – отзывается Дима, подливая в кружки кипяток. – Блять, – Антон кусает губы, а потом, окрылённый посетившей его гениальной мыслью, продолжает: – тогда я захвачу помойку. Дима пожимает плечами, соглашается, делает музыку на ноутбуке потише (у них традиция: включать русский рэпчик на кухне, когда они садятся попиздеть за жизнь (т. е. тупо поныть друг другу). И правда Шаст вечно прерывается на то, чтобы продолжить строчку из песни, но музыка – отличный белый шум. И, в конце концов, банка пива, полные пиздостраданий песни Lumen (да, это не рэп, но тексты у них охуенные), что выражают чувства лучше, чем может выразить их путающийся в себе Антон и погрязший в своей рассудительности Дима, – прекрасная альтернатива сеанса психотерапии. По крайней мере, Антон не перестаёт себя в этом убеждать. По крайней мере, это пока что вроде как работает, и пока что они вроде как держатся. Правда, из последних сил, но это лучше, чем ничего). Антон начинает говорить: он путается, перебивает сам себя, несколько раз говорит «я начну издалека, но тип это всё к месту», в какой-то момент он вскакивает и принимается ходить взад-вперёд по маленькой кухне, смотрит на Диму широко распахнутыми глазами и выливает все свои переживания, которые как-то криво оформляются в слова. Чувства в принципе в слова оформляются не очень. – Смотри, Шаст, – и вот на сцену выходит рассудительность Димы. Он вообще всегда всё раскладывает по полочкам, говорит: «Нет, давай-ка обсудим это». И поэтому сраться с ним невозможно, потому что сраться с Димой просто не получается. Дима выслушивает, Дима даже как-то голос особо и не повышает. Вот уж действительно человек, у которого разум всегда берёт верх над чувствами; который строит планы не только в голове и который эти свои планы взаправду осуществляет. Но эта рассудительность ведёт иногда к сдержанности, скованности и к каким-то жёстким рамкам. И Шаст, экстравертный, взбалмошный, весёлый и полный энтузиазма Шаст (ну, таким он, по крайней мере, был раньше) на самом деле отличный друг для Димы. Для Димы Антон – единственное, что позволяет нарушить установленные собственной головой правила, правила, которые действительно порой стоит нарушать. Шаст же садится только для того, чтобы через мгновение снова встать: чувства, которые он не в состоянии чётко облечь в слова, вырываются судорожными жестами, неусидчивостью и какой-то нервозностью. Но он внимательно слушает Диму, потому что, в конце концов, это не столько глас разума, сколько голос лучшего друга и близкого человека. И коли есть кто-то, кому Антон может безоговорочно доверять, так это Дима, с которым уж действительно прошли если не огонь, воду и медные трубы, то отвратительные отношения, ещё более отвратительное расставание, кучу говна на телике, не попавшие в эфир пилоты, переезды и столько нервных срывов, что впору пить таблетки и записываться к психологу. Но Дима начинает: – Шаст, тут два варианта. Первое. Тебе на самом деле ни черта не нравится Арсений, и поэтому ты пытаешься придумать какую-нибудь достаточно убедительную причину его бросить, – а потом Дима поджимает губы и смотрит так саркастично, ведь Антон пытается возразить что-то из серии «ну мы и не встречаемся, если уж на то пошло». – Если уж на то пошло, то, что вы ещё официально не вместе, не значит, что вы не идёте к этому. Ну, по крайней мере, Арсений. И вообще, не перебивай меня. Антон побитым щенком садится на стул и с детским увлечением начинает есть конфеты, а Дима продолжает: – Так вот, тебе не нравится Арсений. Отсюда вот это твоё «а что, если он окажется мудаком», «а как вообще я мог ему понравиться», «да у нас ничего и не выйдет». И нет, я не собираюсь говорить тебе, что «не все такие», потому что это нихуя и не аргумент. Но подумай, если тебе просто не нравится Арсений, то ты можешь так ему и сказать и разойтись с ним, как в море корабли. И для того, чтобы сказать «нет», не нужно придумывать какие-то причины. Нет – значит нет, вот и всё. Дима прерывает не успевшего ещё что-либо сказать Антона рукой и сразу переходит ко второму: – Второе. И что мне кажется более вероятным, потому что ты бы видел себя со стороны, когда говоришь об Арсении. Так пиздишь о его глазах, что тебе впору идти в поэты, а не в комики, – Дима замечает краснеющего Антона и стремится как-то смягчить всё: – Ну ладно-ладно, Арсений твой правда красивый. Хотя не то чтобы я особо хочу разбираться в чьей-либо красоте. Но не суть. Так о чём это я? Ах, да. Тебе нравится Арсений. Ты нравишься Арсению. И это факт, – Антон снова хочет возразить, Дима снова ему не даёт: – То, что ты себе не нравишься, не значит, что ты не можешь нравиться другим. И, в конце концов, я стоял рядом с тобой, когда вы познакомились. Если это не была любовь с первого взгляда, то симпатия уж точно. Я, может, и не психолог, а стоматолог, но в людях я тоже что-то и понимаю. И я знаю, что ты ему нравишься. И ты на самом деле тоже это прекрасно знаешь. Но в нашем втором случае дело не в чувствах твоего Арсюшеньки (Антон безбожно краснеет), а дело в тебе. Тебе твой Арсюшенька нравится, но мы имеем мудака-бывшего – раз, неуверенность в себе – два, боязнь привязанности – три, страх того, что у вас ничего не выйдет, – четыре. И так далее, и так далее. И из-за этого ты не можешь осмелиться рискнуть и начать отношения с Арсением. И тут ты должен решить: либо ты в итоге пробуешь, несмотря на свои загоны, либо не пробуешь. Но решить нужно сейчас, потому что потом может быть поздно. Антон поникает на своём стуле, прячет лицо в ладонях и чуть ли не стонет: – Почему всё так сложно? Почему мы вообще встретились? Лучше бы этой херни вообще не было. – Шаст, лучше бы не было твоего Ильи. А Арсений вполне себе нормальный чувак. Когда мы пилоты снимали, тоже было два варианта: либо попадаем в эфир, либо идём нахуй и возвращаемся в ссаный Воронеж как неудачники. – Это другое, Дим, – хмурится Антон, нервно бегая взглядом по давно изученной кухне. – Нет, тут то же самое. Ты либо рискуешь, либо не рискуешь. Либо пробуешь, либо нет. Либо у вас с Арсением трое детей, дача и идеальный брак, либо новый бывший-мудак. Но только тебе сейчас не шестнадцать, и сейчас ты сможешь послать Арсения нахуй сразу же, как заметишь красные флажки. – А что, если эти красные флажки проявятся только лет через двадцать? И что, если они проявятся не в «ты – чмо, Шастун», а сразу же в переломе башки? – начинает горячиться Антон, вытягиваясь на стуле и смотря на Диму сверху вниз. – А что, если через двадцать лет ты будешь сидеть со мной на этой кухне и жалеть о проёбанном счастье? – Дима тоже начинает закипать, и смотрит он так пристально, смотрит так, как родитель мог бы смотреть на своего неразумного ребёнка. В принципе, как бы Антону того не хотелось, они не далеко от этого ушли. – А что, если я ему надоем? Что, если он потом встретит кого-то ещё? Что, если он потом поймёт, что такой, как я, ему нахуй не нужен? – Шаст, почему ты не можешь предположить что-то хорошее? Почему ты всегда предполагаешь всё самое худшее? – Дима, ты прекрасно знаешь, почему я предполагаю всё самое худшее. И не пизди мне тут, – Антон нервно роется по карманам, бросает на столешницу свою пачку сигарет (до этого он стрелял у Позова) и закуривает. Дима закуривает тоже. У Шаста мелькает мысль, что вместо чая надо было брать что покрепче, но завтра с утра съёмки, а он и так выглядит не лучшим образом, вряд ли ему на свою хроническую усталость, заёбанность и переживания из-за Арсения стоит накладывать ещё и похмелье. – Я вообще сразу же должен был послать его нахуй, а не соглашаться на эти ебаные свидания. Дима хлопает в ладоши с торжествующим видом. Антон удивлённо замирает пойманным в капкан зверьком, а Позов вновь доказывает свою правоту: – Вот видишь. Ты же, блять, решился. Выебал мне мозг о том, что надеть, и пошёл там со своим Арсением на романтические прогулочки. Так если ты решился тогда, почему не можешь сейчас? – Потому что сейчас всё серьёзнее, – но даже сам Антон понимает, что звучит не особо убедительно. А потом он снова растекается по столешнице и бубнит: – Просто я боюсь… боюсь, что вдруг на самом деле он мне не нравится, а мне просто приятно, что такой пиздатый чувак обратил на меня внимание? Что, если я просто устал быть одиноким? Что, если я до сих пор верю в этот ебаный сценарий в своей голове, что явится какой-то принц на белом коне и спасёт меня? Что, – Антон запинается, поднимает голову и с такой болью в глазах смотрит на Диму: – Что, если это не что-то настоящее? Дима смотрит с жалостью, протягивает руку вперёд и сжимает чужие пальцы. У Антона где-то на задворках сознания мелькает мысль об Арсении и о его тёплой ладони. Дима говорит тихо и осторожно: – Никто не знает, что ты чувствуешь, кроме тебя самого. Просто честно ответь себе на вопрос: нравится ли тебе Арсений или нет? Антон выдыхает шумно, затягивается, чтобы выиграть время, и выглядит разбитым, несчастным и потрёпанным. Он спрашивает себя: нравится ли ему Арсений? И вспоминает чужое лицо, чужой взгляд, полный нежности; чужие ладони, тёплые, заботливые, сильные; чужие губы, чужую улыбку, чужой смех, чужой голос, чужую аккуратность, чужой ум, чужое терпение. Когда в сознании чужое меняется на родное, Антон выдыхает обречённо: – Да, нравится. Нравится. И затягивается по новой.

***

Антон берёт свои яйца в кулак и пишет Арсению:

@anton.shastoon [21:04]

Мы не могли бы встретиться?

И если бы Арсений был Антоном, то он бы в ответ скинул мем с удивлённым Пикачу. Но Арсений – не Антон. Арсений вообще в мемах особо не разбирается. Но Арсений, наверное, всё-таки влюблён, поэтому отвечает чуть ли не через мгновение: @arseniyspopov [21:05] Да, конечно Но Антон знает: Арсений на самом деле где-то там на своих съёмках удивляется, потому что до этого момента Антон лишь соглашался (и то далеко не с первого раза) встретиться, а тут вот, проявил инициативу. Может, Арсений вообще там думает, что Антон хочет с ним расстаться? Но Антон отбрасывает эти мысли, не даёт себе снова себя накрутить, а следует вполне разумному совету Димы просто поговорить. Хотя Антон и не знает, что именно стоит ему говорить. Он пока явно не готов там рассказывать о своём бывшем, о своих бедах с башкой и проблемах в семье. Но Шаст говорит себе подумать об этом позже. А потом он вполне себе закономерно решает: какую бы речь он ни запланировал, он всё равно растеряется, спутается и скажет не то, что изначально хотел. А так он, по крайней мере, будет искренен. Арсений искренности заслуживает. Арсений заслуживает гораздо большего, чем Антон в состоянии ему дать.

***

Антон крутит кольца на пальцах, кусает обветренные губы и спамит личку Диме. Антон сидит в кафе в каком-то укромном уголке, он попросил только чаю, сказав официантке, что дозакажет остальное, когда придёт ещё один человек. А прийти должен Арсений. У него утром фотоссесия (Антон безбожно лайкает фотографии с них в аккаунте Арса, а ещё тайком делает скриншоты, но об этом альфе знать, конечно, необязательно). Арсений что-то там предлагал то ли забрать, то ли подвезти (джентльмен ёпта), Антон упёрся бараном (или овном, если верить гороскопам. Шаст себе говорит, что он в них не верит, но свою совместимость с Арсением всё же проверил и послушал гадалок из тик-тока. Об этом альфе знать тоже, пожалуй, не стоит), сказал, что всё равно придёт сразу в кафе рядом со студией и что слышать ничего он не собирается. Наверное, мемы с хмурящимися котами оказались всё-таки достаточно убедительными. Арсений не опаздывает, но Антон, нервный, дёрганный и не выходящий на улицу покурить только потому, что на улице ледяной февраль (и потому, что Арсу не очень нравится запах сигарет, но об этом своём иррациональном желании угодить уже особо не хочет думать сам Антон), пришёл на минут пятнадцать раньше. Теперь он вертит кольца на пальцах, бросает взгляды на вход и думает, что из-за бешено колотящегося сердца он не может толком дышать. А потом Арсений пишет: @arseniyspopov [15:57] Я подхожу Ты внутри? Антон отвечает, что он в углу справа от главного входа, и цепляет взглядом фигуру альфы на улице. Антон думает: «Пиздец». Антон думает: «Ебать он красивый». Антон думает: «Я же ща сдохну». Антон искренне улыбается, когда Арсений садится перед ним, снимая куртку и распространяя свой пропитанный спокойствием, теплом и заботой запах. Антон скулит где-то внутри, невпопад отвечает, что заказал только чай и что ждал совсем недолго. Он ёрзает на стуле, прячет ладони под столом, продолжает крутить кольца на пальцах и чувствует сердце где-то в горле. Анатомически это невозможно, физически невозможно, чтобы Антон, блять, успокоился. Арсений замечает чужую нервозность, но не давит, легко заводит разговор о своих съёмках, спрашивает про новый проект Антона. Шаст снова отвечает невпопад, а после их прерывает официантка, спрашивая заказ. Она уходит, Антон бессознательно смотрит ей вслед и прежде, чем Арсений снова успевает начать непринуждённую беседу, которая служила бы Шасту отличной возможностью потянуть время, Антон выпаливает: – Я тебе нравлюсь? – а потом сразу же: – Блять, это не то, что я хотел сказать. Арсений успевает только охуеть, Антон прячет лицо в ладонях, чувствует, что краснеет, и от этого краснеет ещё больше. Арс сглатывает, смотрит внимательно (и всё ещё охуевше) и только собирается что-то сказать, как Антона начинает нести: – Нет, забудь, блять, забудь. Я сморозил хуйню, забей. Я вообще не об этом. Точнее, как бы об этом, но… бля, что же так сложно, – Антон смотрит на свои руки на столе, смотрит на стены, на потолок, на странные лампы (об одну он даже ударился головой, когда садился. Слава богу, Антон пришёл первым, и Арсений этого не видел). Шаст смотрит куда угодно, но не на альфу, а Арсений вытягивает вперёд руки, не решается сжать чужие пальцы и судорожно пытается придумать, что сказать, потому что Антон нервный, матерящийся, неспокойный и выглядящий сейчас так, будто он готов схватить куртку и свалить в закат. В принципе, почему «будто»? – Хей, Антон… – Нет-нет, всё нормально, забей, – Шаст перебивает только для того, чтобы оказаться перебитым: – Подожди-подожди-подожди, всё в порядке, – Арсений аккуратно сжимает кончики чужих пальцев, расцепляя тем самым руки Антона (да, он вертит кольца опять, но это лучше, чем позорно в ладонях прятать лицо). – И, отвечая на твой вопрос, то да. Да, ты мне нравишься, – и смотрит так мягко-мягко. В Антоне просыпается такое же позорное желание заплакать. Держись, тряпка. – Просто я не ожидал, что ты начнёшь… вот так. – Ты мне тоже нравишься, – глупо выдаёт Антон. Арсений немного теряется, отводит взгляд и, боже, он что, смущается? Какая-то часть Антона, не занятая нервным срывом, умиленно пищит. – Я, – сглатывает, – рад. – Но вообще я хотел сказать другое, – замечает Антон, немного успокаиваясь. Улыбка лезет на лицо, внутри становится тепло-тепло, но Шаст всё ещё думает, что он долбоёб. – Конечно. – Но подожди, мне надо подумать, как это лучше сказать. – Разумеется. – Я не хочу выглядеть, как идиот. – Ты не выглядишь. – Надеюсь, – а потом Антон думает: «Ебать, как удачно», – когда приходит официантка и ставит перед ними тарелки с едой. Шаст не то чтобы особо голоден, но Арсений с удовольствием начинает есть. В конце концов, он сразу со съёмок. Антон сидит молча, смотрит на то, как ест Арсений, какое-то жалкое мгновение удивляется тому, почему он радуется, наблюдая за тем, как ест альфа, но Шаст решает подумать о главном: решает подумать, что же ему, блять, говорить. Антон, конечно же, не к месту вспоминает мем «а что говорить-то?», прыскает от смеха и ловит чужой удивлённый взгляд и отмахивается: – Я вспомнил мем. Арсений понятливо кивает, решает не углубляться в то, как работает эта светлая (к сожалению Антона, только в буквальном смысле) голова. – Я просто хотел сказать, – и Антон сам удивляется, почему его голос резко становится таким тихим. Арсений даже перестаёт есть, а переводит на него внимательный взгляд. У Шаста сначала дыхание перехватывает от этого жеста, а потом он саркастически думает: «Ебать у тебя низкие стандарты, конечно». – Я хотел сказать, что, – и да, он снова вертит кольца на пальцах, – мои прошлые отношения закончились не очень… не очень хорошо. Но ты мне, правда, нравишься, – ебать, Шаст, откуда в тебе такая смелость и такая способность говорить о чувствах? Димка-а, ты можешь гордиться. – Но всё немного сложно, понимаешь? – и переводит такой испуганный взгляд на Арсения. Арсений кивает, показывает, что слушает, и даёт договорить. Антон боится, что Арсений сейчас встанет и уйдёт. Антон этого не хочет. – И просто если мы будем вместе, типа, прям вместе, то… не могли бы мы… ну…, – уши краснеют, дыхание замирает, и Антон всё ещё хочет позорно разреветься. – Мы могли бы не торопить события? Блять, – сразу же прерывает Шаст сам себя. – Это по-уёбски прозвучало, да? – Нет, нет, вовсе нет, – Арсений кивает, стремится показать, что всё понял, всё услышал, но нервно поправляет ворот рубашки. Арсений всё ещё (не)много в ахуе, и, в принципе, Антон его может понять: альфа явно ждал от встречи всё, что угодно, но не того, что в итоге произошло. – И мы, – он поджимает губы, прочищает горло, стучит пальцами по столешнице. – Мы действительно можем, как ты выразился, не торопить события. Антону требуется несколько мгновений, чтобы понять, что сказал Арсений. Арсений же смотрит на Шаста даже с какой-то опаской: боится очередного бессвязного и нервного потока речи. – Так мы теперь, типа, вместе? – решается Антон, недоверчиво щуря глаза и решая уж выяснить всё здесь и сейчас. У Арсения чуть не выскальзывает «если ты хочешь», но он вовремя спохватывается, понимая, что чужая смелость небезгранична, и лишь улыбается: – Да. Типа, – по-доброму поддразнивает. Антон смеётся, искренне, облегчённо и, возможно, (не)много влюблённо, а потом резко прерывается и, хватая телефон, спрашивает: – Какое сегодня число? – Седьмое. – Седьмое? – Шаст проверяет дату на экране, кивая самому себе. – Седьмое – это хорошо. Мне нравится цифра семь. – А что такое? – спрашивает Арсений, снова начиная есть и с интересом наблюдая за привычно взбалмошным и довольным Антоном. Шаст цокает языком и шутливо закатывает глаза: – Что такое? Это же теперь будет наша годовщина. Арсений использует весь свой актёрский талант, чтобы не показать, что он подавился, и чтобы не выдать своего удивления. Годовщина? Что ж, Арсений может с этим работать. Годовщина – это звучит очень хорошо. «Ты мне нравишься» от Антона – ещё лучше.

***

Оказывается, встречаться – это не так страшно и не так сложно. Антон бы даже сказал, что это как дружба с Димой, только они с Арсением ещё целуются. Ну, и ещё Антон не рассматривает фотографии Позова и не ставит их себе на заставку, но это мелочи. Антон доволен. Нет, даже так: он счастлив. Каждый день он получает свои «доброе утро» и «спокойной ночи». Ему есть, кому отправлять мемы. Они с Арсением ходят кататься на коньках, ходят в кино, Арсений даже затаскивает его на какую-то выставку. У них ни черта нет свободного времени из-за работы, но из тех крох, что у них есть, они пытаются выжать максимум. Они переписываются, созваниваются, Антон спамит фотографиями своего кота и заставляет скачать Арсения telegram (кружочки с сонным Арсением и с его хриплым голосом Антон сохраняет тоже, кому-то знать об этом тоже необязательно). И пусть романтика Антона – это присылать Арсению видео с милующимися котами с подписью «мы» и видео под сопливую музыку и с текстом «самое лучшее, что со мной случилось, *пауза* это ты», но Антон старается. Арсения, вроде как, всё устраивает. Но они встречаются. Боже ты мой, Антон становится идиотом. Выясняется, что Арсений – вовсе не совершенство, а вполне себе обычный человек. Но так он нравится Антону даже гораздо больше. В конце концов, Арсений – целая личность со своим странным и очень обширным багажом знаний, со своими целями, стремлениями и даже недостатками, но он – личность, а не холодный идеал, которым можно любоваться, но который нельзя любить. Но да, недостатки. У Арсения они есть. Первое (и самое страшное, по скромному мнению Антона) – Арсений водит, как дед. Держит руль двумя руками и в принципе очень ответственно подходит к процессу вождения. И да, это хорошо и бла-бла-бла, но Арсений держит руль двумя руками. Две руки на руле означает то, что нет ни одной руки, которую Антон мог бы держать. И причем если случается на водительском кресле оказаться Антону, то Антон получает целую лекцию о правилах вождения и, опять же, не получает никакой руки, которую можно было бы сжать в своей ладошке. Второе – Арсений ни черта не разбирается в мемах. Конечно, сейчас ситуация обстоит получше, чем в самом начале их знакомства, но всё ещё очень часто Антон говорит что-нибудь, а потом ловит ничего не понимающий взгляд и отправляется в интернет искать оригинал мема. Со звуками из тик-тока такая же херня. Но, в принципе, с этим можно мириться. Главное, Арсений не угрожает, как Дима, кинуть Антона в чс, когда Антон снова спамит мемами и видосами из тик-тока. Третье – Арсений не шибко любит футбол. Но Арсений, влюблённый, заботливый и чуткий Арсений, соглашается с Антоном посмотреть пару матчей. Арсений запоминает, что Роналду – пиздатый чувак, но не запоминает, что такое ассист, и в упор не понимает, что делают эти бегающие по полю мужики. После парочки таких просмотров Антон решает, что футбол и пивко – это к Диме, а поцелуи и мультфильмы – к Арсению. Как говорится, в жизни важен баланс. Арсений иногда занудствует, пьёт слишком много кофе, слишком мало спит, много работает, много даёт Антону, забывает о себе. Арсений не упускает возможности поддразнить, он выдумывает совершенно ебанутые каламбуры (над которыми, впрочем, Антон искренне смеётся), проставляет такие же странные хештеги (которые Шаст не всегда понимает, но тут на помощь приходят подписчики Арса). Арсений весь такой саркастичный, заботливый, смешной, немного закрытый, но нежный, умный, местами странный, местами ебанутенький, но родной и любимый. Оказывается, когда человек – не мудак, то встречаться – легко, просто и охуенно.

***

В конце весны на пару дней Антон вырывается в Воронеж к маме. Шаст сначала с опаской упоминает об этом Арсению: да, конечно, у них всё пиздато, Арсений – вообще воплощение пиздатости, но определённые паттерны поведения, имевшие место в течение пяти, блять, лет, не исчезают просто так. Где-то в глубине сознания Антон боится чужого эгоистичного желания, чтобы Антон всегда был рядом, не уезжал куда-то один и советовался просто, блять, во всём. Но Арсений лишь спрашивает, когда Антон уезжает, и обещает отвезти на вокзал, а потом встретить. Ещё Арсений делает вид, что не замечает облегчённого выдоха. Вообще Шаст звонит маме чуть ли не каждый день, если не получается позвонить, то обязательно ей пишет и вечно напоминает, что она подписалась на пожизненную рассылку фотографий кота. Мама – что-то дорогое, что-то близкое, и Антону стыдно из-за того, что он, мелкий, тупой и лишённый отца, ругался с ней, веря в «большую и светлую» с Ильёй. Никакой «большой и светлой» не было и быть не могло, и первым звоночком было уже то, что шестнадцатилетнему Антону стало почему-то ясно: если он расскажет об Илье сейчас, то мама не одобрит. В восемнадцать преподнести альфу на десять лет старше как альфу, с которым Антон только-только познакомился, Шасту не удалось. Шасту не удалось (и слава богу) убедить маму разрешить им пожениться. Мама, потрёпанная жизнью, мудрая, одинокая и отдающая всю себя единственному сыну, сначала ругалась, а потом лишь сказала: «Хорошо, но только после твоего выпуска из университета», – надеясь, что за четыре года либо поумнеет сам Антон, либо этому Антону удастся объяснить, что в его отношениях с Ильей есть очень много чего неправильного. С одной стороны, хорошо, что хватило даже чуть меньше, чем четырёх лет бакалавриата. С другой стороны, цена была слишком высока, и лучше бы никакого Ильи не было и в помине. Но Антон едет в Воронеж. Арсений провожает его до поезда и просит написать, как Шаст прибудет на вокзал в другом городе. Арсений же получает ключи от квартиры, строгий наказ не только кормить кота пару дней, но и присылать его фотографии Антону. Ещё Арсений получает будто бы невзначай брошенное: – Ну, и себя присылать можешь тоже. Арсений смеётся, тихо так, мелодично и по-доброму. Антону от этого смеха становится хорошо-хорошо, но время отправления близится, он устраивается в купе и думает, что будет скучать. Арсений это говорит вслух и целует мягко. Антону хорошо-хорошо.

***

Мама, несмотря на все заверения, что Антон приезжает слишком рано и что он сам доедет до дома, всё равно встречает его на вокзале. И не сказать, что Антону это проявление любви неприятно. Они едут домой, что-то бурно обсуждают, мама смотрит, хитро прищурившись, но про Арсения ничего не спрашивает, зная, что Антон всё равно не сможет что-либо от неё скрыть. И Антон пару месяцев назад упоминал будто бы вскользь, что у него «появился кто-то», а потом уже через пару дней по видеосвязи четыре часа рассказывал об Арсении. Об Арсении Антон начинает говорить, оказавшись на родной кухне на своём законном месте у окна. Перед ним появляются блины, чайник закипает, а Антон открывает профиль Арсения в инстаграмме, чтобы показать фотографии альфы, а потом он смеётся и, не задумываясь, пишет Арсу:

@anton.shastoon [11:42]

Ору Мама сказала, что ты «симпатичный мальчик» Насчет симпатичного соглашусь Насчет мальчика не очень:0

@arseniyspopov [11:47] Ты говоришь обо мне со своей матерью? Я польщён И спасибо за комплимент, передавай от меня привет Антон мигом краснеет, прикусывает себе язык и:

@anton.shastoon [11:47]

И ничего я о тебе не говорю

@arseniyspopov [11:47] Разумеется

@anton.shastoon [11:47]

Правда!

@arseniyspopov [11:48] Я тебе верю

@anton.shastoon [12:03]

О, маме понравилась твоя фотография, где ты там на стуле сидишь в костюме Мне тоже она нравится:0 Фига Она сказала, что видела тебя по телеку в том сериале, где у тебя ещё типа дочка есть

@arseniyspopov [12:05] Спасибо:)

@anton.shastoon [12:06]

Мы всё ещё не говорим о тебе

@arseniyspopov [12:07] Конечно

@anton.shastoon [12:07]

>:(

***

Они снова сидят на кухне: позади день, проведённый за прогулками у реки, походами в продуктовый и поеданием всякой нездоровой, но очень вкусной еды. Мама смотрит мягко, нежно и сжимает ладонь Антона в своей: – Я так рада за тебя. Ты так светишься, когда говоришь об Арсении. Я верю, что он хороший человек. И ты заслуживаешь счастья, Тош. У Антона сжимается сердце, ему снова хочется плакать и хочется объяснить маме, что на самом деле счастья заслуживает она. Но у мамы сперва был неудачный брак, потом всю себя она отдала сыну, которого надо было обувать-одевать и воспитывать, а теперь ей кажется, что жизнь уже прошла и думать о себе поздно. Антон звонит часто, шлёт маме подарки, предлагает переехать ей к нему в Москву, даёт деньги и ездит с ней отдыхать. Но мама говорит: – Я выросла здесь. Здесь мой дом. Что мне твоя Москва? Там даже не знают, что такое грядушка, – стремится перевести всё в шутку, вспоминая шок самого Антона, когда он выяснил, что, оказывается, во всей России не говорят одинаково и для кого-то «спинка кровати» – это просто «спинка кровати», а не «грядушка». Антону всегда грустно, когда он снова оставляет маму, одинокую, потрёпанную жизнью маму где-то среди пыльных улиц Воронежа. Ему бы впору кричать, пытаться объяснить ей, что нельзя ставить на себе крест и находить удовольствие только в работе и в редких приездах самого Антона. Но если Антона так выебали пять лет отвратительных отношений, он представить себе не может, что сделали с мамой несколько лет брака, развод и взрослый мужчина, в лексиконе которого появилась не только «бывшая жена», но и «бывший ребёнок». Антону хочется, чтобы мама была счастлива.

***

Арсений уже засыпает, но бессознательно продолжает водить пальцами по чужой пояснице. Антону хорошо, Антону тепло, Антон чувствует себя любимым, Антон чувствует себя счастливым. И Арсений такой хороший, такой заботливый, такой нежный. И глаза у него такие чистые, искренние, и смотрят они на Антона всегда с таким трепетом и любовью, что Антон не может не влюбляться ещё сильнее. Они не виделись почти неделю, и Антон соскучился, Антон льнёт ближе, и он не понимает, как другой человек может быть таким чутким. Антон просто тогда сказал, ужасно краснея и смущаясь: «На следующей неделе мы не сможем увидеться», – и не было никакого «если бы ты меня любил, то ты бы провёл течку со мной», не было никаких дешёвых манипуляций, не было пустых обвинений и не было такого, чтобы Антон чувствовал себя дерьмом. А сейчас они лежат на кровати, Антону тепло, Антону хорошо, он разнеженный, залюбленный, и он понимает, что он плачет, только когда Арсений подрывается, смотрит с таким беспокойством и, утирая слёзы, спрашивает: – Что-то случилось? Что-то не так? Тебе плохо? – и бегает полным тревоги взглядом по чужому лицу. И Антон лишь начинает реветь сильнее. – Нет-нет, всё в порядке. Мне просто очень хорошо, – и утыкается носом в чужую шею, силится оказаться ближе и дышит только запахом Арсения. Арсений же весь напрягается, пытается успокоить и (не)много теряется, но Антон продолжает бубнить, что «всё в порядке», потому что, правда, впервые за долгое время у него действительно «всё в порядке». И Антон не знает, как ему объяснить Арсению, что он рос без отца; что с отцом он только ругался в детстве; что отец для него – самый чужой человек. Антон не знает, как ему объяснить, что в шестнадцать лет он начал встречаться с альфой на десять лет старше просто потому, что Антон был недолюбленным, маленьким ребёнком, и ему было приятно, что такой «взрослый» альфа обратил на него внимание. Антон не знает, как объяснить, что в этом Илье он искал отца, которого у него никогда и не было. Не знает, как объяснить, что Илья действительно в какой-то степени этим отцом был: забирал после школы, проверял, сделал ли Антон домашку, решал все его проблемы, а ещё принуждал к сексу, в восемнадцать звал замуж, утверждал, что все шутки Антона – полная чушь и что Антону и думать не надо не то что о какой-то карьере юмориста, а о карьере в принципе. Антон не знает, как объяснить отвратительное расставание, тяжёлую работу, чтобы попасть на телек, чувство одиночества, покинутости и испорченности. Не знает, как объяснить все эти сомнения и страхи, разрывающие душу и не дающие спокойно дышать. Не знает, как объяснить свои обиды, свои чувства, пожирающие изнутри мысли. Но Арсений лишь прижимает ближе к себе, шепчет что-то успокаивающе, нежно целует в макушку и делает всё для того, чтобы Антон только лишь сильнее в него влюбился и сильнее его ценил. – Я люблю тебя. Я так люблю тебя, Арс. Антон выдыхает это в его шею бессознательно, порывисто, искренне и тихо-тихо. Но, может, Антону не надо что-либо объяснять. И причины того, почему Арсений с ним, ему искать тоже не надо. Арсений сейчас здесь, рядом, целует, обнимает, любит. И Арсений – не Илья. И Антон сейчас – не Антон столько лет назад. И Антон заслуживает счастья тоже, и для этого не надо переступать через себя, услуживать, избегать ссор, уступать и всегда идти навстречу. И Арсений не призван кого-то там спасать, не призван лечить Антона и вытягивать Антона из болота внутри его же головы. Арсений просто рядом. И Антон в силах сам решить: рисковать ему, не рисковать, выбирать быть вместе или расставаться. Антон может выбирать сам. Мама выбрала остаться в Воронеже. Антон это не изменит. Антон выбирает Арсения, и этого он не изменит тоже. Не изменит он и своего прошлого, не изменит всего себя за мгновение, но не изменит он и своему выбору. – Я люблю тебя. Арсений поднимает его голову, желая заглянуть в глаза и желая эти же глаза видеть, когда он произносит самые важные слова: – Я люблю тебя тоже. Может, Антону ничего объяснять и не придётся. Может, ему не надо пересказывать весь кошмар тех лет. Может, общих штрихов будет достаточно. Может, все эти штрихи Арсений уже уловил за время их знакомства: – Я горжусь тобой, ты слышишь? Антон поджимает губы, чтобы не разреветься сильнее. И где-то на задворках сознания мелькает мысль: счастье, оказывается, такое странное. Антон, вроде как, и не против.

***

Дима сидит на кухне ещё необставленной квартиры. Полки холодильника почти пустые, полки шкафчиков – пустые полностью. Коридор заставлен коробками, в двух комнатах стоит так и не собранная до конца мебель, но Антон довольно смеётся, говорит о том, что скоро должна приехать пицца, и сумбурно, перебивая себя самого, рассказывает Диме, как Антон хочет обставить их с Арсением квартиру, какого цвета будут обои, где будет спальня и где они повесят телевизор, где в итоге будет стоять посудомойка и какие Антон хочет купить шторы. Дима курит в окошко, улыбается по-доброму и даже не пытается уловить какую-либо последовательность в этих беспорядочных планах Антона на их с Арсением квартиру. Антон заранее зовёт Диму на новоселье, которое обязательно будет, стоит им хоть немного разобрать царящий завал и беспорядок. Антон рассказывает, что уже пригласил маму, а потом сразу переключается на родителей Арсения, к которым они ездили на прошлые праздники. Арсений сейчас на съёмках (что и не удивительно), но обещал быть через час. А Антон крутится, вертится, счастье из него так и льётся. И, признаться, счастье ему к лицу. – Арсений говорит, что любой человек становится очень красивым, когда улыбается. Дима прыскает, шутливо закатывает глаза и отзывается: – Арсений то, Арсений сё, я уже понял, что ты его любишь. Напоминать мне об этом необязательно. Антон смеётся, не обижается (будто бы вообще есть, на что), выходит в коридор, встречает доставщика, а через мгновение оказывается на кухне с уже надкусанным кусочком пиццы. Дима не удивляется, Дима спокойно берёт кусок себе. Они сидят за столом, их разговор скачет от Арсения к ремонту, от работы к предстоящим съёмкам, от планов проектов к тому, какая дорогая, оказывается, мебель. Антон скачет сам, а потом чуть ли не несётся к двери, стоит ему услышать звонок в дверь от Арса. Дима выходит в коридор не сразу: даёт им возможность пообниматься, поцеловаться, и даёт возможность Антону засыпать Арсения вопросами, а Арсу – на эти вопросы ответить. – Я люблю тебя. Но я не могу выбрать цвет плитки в ванну. Почему выбирать так сложно? – чуть ли не хнычет Антон. Нет, Антош, выбирать на самом деле легко. Решаться – да, не всегда. Но, как говорится, не попробуешь – не попробуешь. И, Антош, счастье тебе, правда, к лицу. Арсений целует Антона в висок, довольствуется остатками пиццы, беззастенчиво ворует очки Димы и смотрит на Антона так влюблённо, что будь это сопливая мелодрама – Дима бы начал блевать. Но это его друг, поэтому Дима тихо радуется, закатывает глаза на чужие каламбуры и с гордостью рассказывает о своей дочке. Жизнь, как бы ни было это парадоксально, правда продолжается. Жизнь, как бы ни было это парадоксально, вещь замечательная.