В аду лишь двое — он и я

Они застряли в этой ветхой ободранной халупе, и Олег понятия не имеет, сколько это ещё продлится. Это — сковавший Серёжу ступор, из которого его не вытрясти и не выбить. Кругом разруха, обои целыми полосами отстают от стен, воняет сыростью и по углам, пробравшись в квартиру из-под крыши, разрастается плесень. Будто паутиной, только не невесомыми нитями, а плотным налипающим слоем, въедаясь в разрыхлившуюся побелку и остатки бумажного слоя. Олег подолгу смотрит на эти углы, когда варит кофе в старой, оставшейся ещё от сдающего эти шикарные хоромы хозяина турке и думает. Думает, успеют ли они убраться отсюда до того, как плесень доберётся до одного из кухонных ящиков. Те — навесные и вытянутые, скрипучие и почему-то без части полок. Прикручены в сантиметрах сорока от потолка. Олегу кажется, что он медленно сходит с ума. Осматривает пару просторных комнат по несколько раз на дню, подходит к зашторенным пыльным окнам, выглядывает в самый обыкновенный двор и из раза в раз не цепляется ни за что подозрительное. Никогда не цепляется. Слишком пусто, чтобы было что-то подозрительное. Даже когда совершает редкие вылазки в супермаркет, почти не озирается уже. Ему начинает казаться, что Разумовского, которого он тут прячет, никто и не ищет. И это тоже кажется симптомом. Это кажется несусветной глупостью, потому что стоит только включить допотопный телек, то вот он. На экранах. Стоит и кривится в камеру, а снизу бегут мелкие буквы, настоятельно рекомендующие всем знающим сообщить о его местоположении. В интернете то же самое. В сводках. Его ищут, но где-то не там. Его ищут, но почему-то проверяют исключительно отели и хостелы, из тех, что приличные. Олегу почему-то забавно от этого. Забавно, что никто не может предположить, что миллиардер может схорониться в какой-нибудь древней сталинке, неподалёку от полицейского участка. Схорониться… Очень верное слово. Волков даже морщится из-за того, что подумал именно о нём, и проходится пальцами по обросшему лицу. Бритвы у него нет, а купить её он каждый раз забывает. Ему и так норм, а Серёга на него почти не реагирует. Иногда совсем ни на что не реагирует. Сидит в комнате, которая когда-то была чьей-то гостиной, сложив ладони на коленях, и едва заметно раскачивается, глядя на ободранный, не крашенный уже вечность пол. Олег даже не разувается. Серёге, потянувшемуся было стащить новенькие белые кроссы с ног, запретил тоже. Остановил на середине движения, перехватив за руки, и тот послушно, одеваясь каждое утро нарочито медленно, словно стремясь занять себя этим, перевдевает шнурки. Вечером расшнуровывает и, вытащив, скручивает их и оставляет около ещё не стоптанных подошв. Олег, глядя на всё это, думает не о том, что кто-то ёбнулся, а о том, что они оба лет десять назад и мечтать не могли о таких. Слишком дорогие для бывших детдомовцев. Слишком непрактично белые. Слишком… Не для них. Теперь у Разумовского целый шкаф с одной только обувью, а у Олега, как и раньше, лишь две пары крепких берцев. Утеплённые и нет. Олег больше не мечтает о каких-то шмотках и стал абсолютно равнодушен к ним. Чистое, по размеру, и ладно. Армия многому его научила. Например, терпеть то, что другие не терпят. Правда, Разумовского он не терпит. Разумовский с ним как отпечаток древней прививки на плече, с раннего детства, и, как всё та же выболевшая до шрама прививка, никогда не исчезнет. По крайней мере, Олег в это верит. Даже когда вместо кипучего в своей неукротимости безумия видит ЭТО. Видит бледную тень, которая из одной прострации ныряет в другую, и никак не придёт в себя. Не говорит почти. Предпочитает мотать головой или, напротив, соглашаясь, опускать подбородок. И всё думает о чём-то. Иногда хмурится. Волкову даже пару раз чудилось, что тот бормочет что-то себе под нос, покачивается, сгорбившись, и странно наклоняет голову. Присмотрится — и вроде всё нормально, а после снова уловит краем глаза — и будто и не Серый вовсе. Замашки какие-то не его. Волков качает головой и считает, что и сам с ума сходит. Ободранные стены этой квартиры буквально давят на него. Заставляют видеть то, чего нет, и усиливают и без того шепчущую всякое паранойю. Им нужно двигаться. В идеале — вообще свалить из России, но Разумовский пока в состоянии воевать только со шнурками и опасается даже солнечного света. Таким Олег не заведёт его в самолёт. Олег думает, что делать, и в итоге решает, что раз один мозгоправ вытряс что-то из беспокойной рыжей башки, то другой сможет это вставить. Сможет хотя бы заставить его говорить и не вздрагивать от редких сигналов автомобильных гудков, что долетают в этот глухой двор всего пару раз в день. Или хотя бы что-нибудь заставит. Сдвинет с мёртвой точки. Олег вот ни разу не врач. Он не знает, как следует обращаться с пациентами. Знает, как перевязывать раны и даже штопать их более-менее приловчился, но чем лечить душу, не представляет. Размышляет пару дней, наблюдая за Разумовским, и решается притащить к ним того, кто знает, как поставить заплатку на расхлёстанное сознание. Буквально за шиворот приводит знакомого психиатра из госпиталя и на свой страх и риск оставляет их одних. На долгих десять минут оставляет, а после возвращается в комнату. Получает почти с десяток назначений и скупо кивает в ответ. Расплачивается, проводив эскулапа до конца улицы, и, убедившись, что не обзавёлся хвостом, возвращается. Разумовский смотрит в окно и мелко подрагивает. Олег поднимает его за плечо и, развернув к себе лицом, кивает в сторону ванной. Это Серёжа понимает. Желание отмыться осталось чуть ли не его единственным желанием. Вода его не успокаивает, но будто бы унимает дрожь. Олег заключает очередной договор с самим собой. Решает, что если Серый выйдет сам через полчаса, а не будет дожидаться, пока Волков его выволочет и оботрёт, то на хрен все эти бумажки. *** Вместе с невзрачным пакетом из ближайшего магазина притаскивает ещё один, собранный в трёх разных аптеках. Не хотел брать всё в одной, чтобы даже случайно никто не зацепился, и прокатил через пол-Питера. И чтобы забрать всё, и чтобы подумать. По сути, никто ничем не рискует. Разумовский не откинется от неверно подобранных препаратов и даже если проблюётся, после того как поспит нормально, это уже можно будет считать шагом вперёд. Если он просто поспит больше двух часов, не вздрагивая каждые три минуты. Олег решается и молча отсчитывает на кухне нужное количество таблеток. Выходит почти полгорсти. Восемь штук. Наливает воды в гранёный стакан прямо из-под крана и, вернувшись в комнату к безразлично водящему по пыльному оконному стеклу Серёже, разворачивает его. Давит на грудь, заставляя сесть ближе к спинке дивана и запрокинуть голову. Тот не сопротивляется и послушно проглатывает все белые и жёлтые капсулы и кругляшки. Разумовского выключает спустя полчаса. Он отрубается так же тихо, как и сидел, просто склонив голову набок. Олег притягивает его к себе, убедившись, что тот дышит, укладывает на бок и, не придумав ничего лучше, укрывает съехавшей со спинки половиной пледа. *** Просыпается посреди ночи из-за какой-то возни в соседней комнате. Просыпается быстро, будто выныривает из ледяной воды, и какое-то время не шевелится, обратившись в слух. Улавливает шорохи, шаги, даже треск ткани. Олег поворачивается, умудрившись не скрипнуть старым каркасом кровати, и, садясь, упирается в пол обеими ступнями. Не натягивает на ноги валяющиеся подле кровати ботинки и идёт посмотреть так, босиком. Пистолет оставляет под подушкой, все ножи хранит в сумке. Его единственное оружие — сжатые кулаки. Волкову редко бывает не по себе, но это, шкурой чувствует, именно тот самый случай. Ему очень, очень не по себе. Будто сейчас, вот прямо сейчас, произойдёт что-то скверное. Будто тот, кто шмонает полки старых хозяйских шкафов, не Сергей. Олег останавливается около дверного прохода и, нет, видит спину именно Разумовского, но голоса так и не подаёт. Не спрашивает, что тот делает и стало ли ему лучше. Только следит и выжидает. Может, даже выстрела. Слишком уж суетливые движения у него. Будто у очнувшегося в дикой горячке наркомана. Олег ждёт минуту или две, а после, когда Серёга присаживается на корточки и деловито выдёргивает старый заедающий ящик, стучит костяшками пальцев по дверному косяку. Чужая спина напрягается на мгновение, а после Разумовский оборачивается через плечо. И не то Олегу причудилось в размазанной пыльной темноте, не то чужие глаза и правда сверкнули жёлтым. — Что ты делаешь? Волков спрашивает с ленцой в голосе, но на самом деле предельно собран. Они ещё не разговаривали толком после психушки. Они вообще не разговаривали, если убрать все Серёжины мычания и кивки. Это первый раз за долгие пять лет. Может быть, даже больше — Олегу сейчас не подсчитать. Разумовский щурится, медленно выпрямляется и глядит ещё злее, чем до этого. Держится к Волкову полубоком, и тому необъяснимо хочется встать также, чтобы принять возможный удар плечом, а не грудью. — Вы посмотрите, кто припёрся. У него и голос другой. Не тот, который Олег запомнил. У него всё другое. Разве что волосы, отросшие за время нахождения в психушке, напоминают прежнего патлатого Разумовского, который боялся парикмахерских ножниц. — Я несколько недель назад «припёрся». — Волков прочищает горло, чтобы не сипеть после сна, и давит из себя кривоватое подобие улыбки. — Спасибо, что только что заметил. Серёга не в себе. Он понимает. И то, что они вроде как не общались целую вечность, тоже. Но всё-таки рассчитывал на другой приём. А не на то, что Разумовский, сухо сплёвывая на обшарпанные полы, нахохлится и злобно выплюнет ему прямо в лицо: — Вот и катился бы туда, откуда вылез! Олег решает, что это можно скинуть на психоз. Олег решает, что уже слишком взрослый, для того чтобы вестись и позволять чужим обидам верховодить ими обоими. Потому отрицательно мотает головой и, отлепившись от косяка, делает шаг вперёд. Можно сказать, что предлагает пойти на мировую, вскинув пустые ладони и проговаривая вполголоса: — Серый, перегибаешь. И предупреждает тоже. Что не надо так с ним. Не надо сейчас скандалить. Им бы просто поговорить для начала. Обо всём том дерьме, что Разумовский умудрился растащить. Ещё один шаг, и напряжённый, неловко сгорбленный силуэт напротив Волкова преображается. Вытягивается в струну и становится прямо перед ним. Разводит в стороны пустыми ладонями и, став абсолютно равнодушным, сухо информирует: — А нет здесь никакого «Серого». — У Волкова едва спина не мокнет от его царапающего взгляда, и он понимает, что так и есть. Он понимает, что перед ним не Разумовский. И это так странно и вместе с тем объясняющее столь много, что Олегу безумно хочется затянуться. Чтобы дым помог пропихнуть вниз по глотке это дикое осознание. — А если бы не я, то и не было бы никогда! Вместо того, чтобы согласиться, Волков прокашливается, продирая горло, и пробует ещё раз. Для самого себя пробует, чтобы убедиться, что среди них поехавший только один. — У тебя реально крышу сорвало после психушки, что ли? Спрашивает грубовато, но Серёга не обижается. Наоборот, становится задумчивым и почёсывает подбородок. — Рубинштейн додумался вытаскивать меня через глубокие фазы его сна, — делится не то размышлениями, не то просто туманной для Волкова информацией и опускает руки, позволяя им повиснуть вдоль тела. Снова оборачивается к распахнутым дверцам шкафа. — Ему было любопытно, что же я. Вот он и доигрался. Когда возвращается зрачками к лицу Олега, взгляд его совершенно безумный. Его взгляд рассредоточенный, и на мгновение, всего на одно мгновение, Олегу чудится гримаса ужаса. Только начавшая искажать черты лица Разумовского и тут же сгинувшая. Стёртая без следа. Олег шагает к нему и хочет ухватить за тонкое плечо, но встречает хлёсткий удар и змеиное шипение: — Ненавижу тебя. Ненавижу! — Разумовский пятится, пригибается к полу и если и пылает чем сейчас, то кипучей злостью. — Сами бы выбрались! Нам хорошо вдвоём! Отстраняется, но Олег наступает следом, игнорируя впившийся в босую ступню кусок срезанного невесть от чего заострённого пластика, и, не придумав ничего лучше, переспрашивает: — А Серёга в курсе, что вам хорошо? Это кажется ему пиздец каким странным. Разговаривать с Разумовским о… Разумовском. Но судя по чужим интонациям и становящемуся то серьёзным, то снова размазано-глумящимся выражению на заострившемся бледном лице, лишь ему одному. — Иногда. Иногда ему не очень нравится, но это ничего, я же терпел все его закидоны. — Тут Волков четко улавливает мнительность и будто какие-то застарелые обиды. Тут он вслушивается и не может никак отделаться от ощущения, что это именно у него снесло крышу. — Пускай теперь тоже потерпит. — Так он сейчас спит? — Олег продолжает пытаться, и в итоге и вовсе приближается вплотную, и хватается ладонями за чужое лицо. — Серый, ты меня слышишь? Напряжённо вглядывается в чужие зрачки, расширенные из-за окутавшего комнату мрака, и едва не дёргается, когда прохладные пальцы сжимают его запястье. — Не надо. Прошу, не надо стараться. — Серёжа будто бы вернулся на миг и глядит так жалобно. Глядит Олегу в глаза и невротично кусает губы. И держится, как же отчаянно держится! — Всё, что здесь есть — моё. А ты для него остался в Сирии. В свинцовом гробу. Договаривает шёпотом, и Волков, не сдержавшись, хватает его уже за волосы. Дёргает так сильно, что у любого бы слёзы выступили, а Разумовский, или то, что притворяется им, только смеётся. Ему будто нравится. Ему хорошо от боли. — О! А я уже и забыл, что это Серёжа у нас размазня, — радуется, как ребёнок, и даже не пытается перехватить руку Олега и высвободиться. Глядит на него снизу вверх широко распахнутыми глазами и продолжает потешаться: — Тебе нравится пожёстче. Последнее утверждает шёпотом и вытягивает губы как для глупого «чмокающего» поцелуя. Волков кривится и отталкивает его от себя. — Дай нам поговорить. Просит почти, смягчаясь в интонациях, но этому кривляющемуся и всклоченному существу нет до его уговоров никакого дела. Он ухмыляется ещё шире, а после, напротив, сжимает губы в маленькую точку. — Боюсь, ответ будет отрицательным, волчонок. И снова приближается, нарочно подставляясь под чужие руки. Снова оказывается рядом, и Олег опять хватает его, вцепившись в футболку на этот раз. — Я сказал: пошёл вон! Встряхивает, но снова ничего не получает в ответ. Даже руки, тонкие Серёжины руки, просто болтаются вдоль тела, а не пытаются сжаться в кулаки или упереться в его, Олега, грудь. — А иначе отшлёпаешь? — Только шеей и вертит. Волков снова в раздражении отпихивает его и коротко проходится пальцами по лицу. Даже думает ущипнуть себя: мало ли, кошмарит? Не наяву всё? — Не станешь защищать от плохих мальчишек? «Разумовский» издевается в открытую и кривляется, строя гримасы. Кажется, что он вот-вот заплачет, но на деле заходится негромким, но от этого только более жутким, смехом. Вертится вокруг, нарочно нагнетая, и Олег не выдерживает. Замахивается, чтобы врезать по макушке, не сильно, просто леща дать, но сам попадает под удар. Подставляется открытой грудной клеткой и задыхается, когда полученный удар выходит неожиданно сильным. Всего секунду или две теряет, отвлёкшись на обжигающую боль за рёбрами, и отбивает уже следующий. Блокирует попытку врезать в челюсть и, улучив момент, хватает Разумовского, но заломить его руку не успевает: больно резво тот наступает своими кроссами на босые ступни Олега. Шипит тогда, ругается себе под нос, против воли разжимает пальцы и, выпустив Серого из захвата, отскакивает назад. Смотрят теперь друг на друга сквозь прозрачные пару метров и пылинки, летающие в воздухе. Волков гадает, как давно это дремало, и мог ли он что-то сделать, а Разумовский… Чёрт знает, что думает то, что притворяется им. Олег понятия не имеет, придут ли они к компромиссу или ему придётся скрутить его и вытряхивать того Серёгу, которого он знает, из этого. Заминка затягивается. Ночь, и без того рыхлая в Питере, готовится перетечь в пасмурное туманное утро. Ещё минута друг напротив друга. Олег первым срывается с места, но не блокирует встречный удар, а ловит. Ловит бросившегося в кухню Серёгу, который, добравшись до столешницы, выхватывает чужой, но Волковым наточенный широкий нож. Дрянной, мягкий, дешёвый, но по горлу полоснёт — и уже не заштопаешь. Воткнёт в бок — и всё, можно прощаться с печенью. Олегу пока нравится его печень. Он не спешит нападать. Следит за чужой рукой и уклоняется теперь, пятясь. И бесконечно наступает на что-то. То крошки, то пластик, то какие-то щепки. Кажется, даже осколок поймал ступнёй, но смог проигнорировать это. Смог не отвлечься и потому вовремя перехватил руку, едва не полоснувшую его лезвием по плечу. Сжимает изо всех сил, бьёт по Серёжиному тонкому запястью второй, но, вместо того чтобы разжать чужую хватку, подставляется и получает коленом в живот. Сгибается и тут же ловит ещё и в челюсть, да так, что грязный потолок крутится и плывёт. Всего секунда заминки, а уже опрокинут на разворошённый диван, а Разумовский нависает над ним. Забирается сверху, заносит нож, и Олег вдруг решает, что пускай. Олег не верит, что этот, кем бы он ни притворялся, полоснёт его всерьёз. Не защищается, но обеими ладонями сжимает сползшее покрывало, чтобы рефлекторно не вскинуть ладони, и смотрит перед собой. В безумные, отливающие золотом глаза смотрит и целых секунд десять не дышит, не закрывая глаз. Лезвие со свистом разрезает воздух и, опустившись, рассекает ткань. Рассекает обивку проклятого, продавленного ещё при Ельцине дивана, и Разумовского трясёт, как в агонии. Разумовского, что только что начертил Олегу начавшую кровоточить полосу на скуле и в итоге отвел руку в последний момент. Загнал нож в толстый слой продавленного поролона и смотрит на Волкова с такой кипучей ненавистью во взгляде, что будь она материальна, убивала бы куда надёжнее металла. Олег молчит и почти не шевелится. Только дышит. То, что заняло тело его Серёжи, всё ещё дрожит. Настолько крупно, что едва справляется со своими пальцами, когда те пытаются отвести от лица налипшие на лоб и нос прядки. — Ненавижу тебя! Ненавижу! И приговаривает всё одно да потому, начиная раскачиваться и сжимая виски. Приговаривает, жмурится, и Олег, игнорируя это его запальчивое шипение, наконец, снова берётся за острый локоть и тянет за него вниз. Укладывает Разумовского или того, кем бы он ни был, поверх своей груди и крепко сцепляет пальцы в замок за его лопатками. Удерживает на месте, когда взмокшая спина пытается подняться, и так и лежит, пока чужое сердцебиение не выровняется. Лежит и спустя полчаса только по голове начинает гладить, не зная, зачем, разбирая пальцами спутавшиеся пряди. Серёга спит. Вырубился так же, как и от проглоченных залпом таблеток. *** Олег уходит от него только когда понимает, что ещё немного, и лишится шеи. Олег караулит, будто не Волков он, а какой-нибудь Тузиков или Мухтаров, и, откатив Серёгу к спинке, поднимается и наблюдает за ним не меньше двадцати минут. Только после идёт заваривать себе кофе и включает фонарик на телефоне, чтобы посмотреть, как много нацеплял босыми ногами. После идёт в душ и готовит завтрак. Что-то подсказывает ему, что ЭТО пока больше не заявится. Это — нет, а Серёга? Серёга сегодня очнётся, или Волкову придётся искать помощников в лице его чокнутых поселенцев и предлагать им какой-то компромисс? Олег не то чтобы верит в это полностью, но и не верить не может тоже. Им очень, очень надо поговорить. Олег мерит шагами кухню и, продержавшись ещё с час, всё-таки решает попробовать разбудить. Присаживается около дивана и осторожно тормошит Разумовского, сжимая за плечо. Пару раз зовёт по имени и, надо же, в этот раз получает в ответ сонное мычание, а не глухое «ничего». Олег напряжён, как перед прыжком из самолёта, и кажется, что они оба вздрагивают, когда Серый распахивает глаза. Воспалённо-красные, но голубые. Волков выдыхает, Разумовский глядит на него, как на привидение, и начинает задыхаться. Не говорит ни слова, только отползает к изголовью и подтягивает ноги к груди. Олег усаживается рядом и молча укладывает раскрытую ладонь на одну из его коленок. Легонько сжимает её, и Разумовский отвешивает себе слабенькую пощёчину. Надо же, не верит. Олегу даже совестно немного, но разве он должен испытывать вину за то, что не погиб? — Поговорим? Предлагает вполголоса, и Серёга, невротично сглотнув, кивает. Затравленно осматривается, а после, зажмурившись, неловко тянется назад, к Олегу. Осторожно спускает ноги на пол и садится рядом, касаясь своим бедром его. Смотрит во все глаза и ничего не говорит. Смотрит так, что со словами можно пока и повременить. Олег понимает, что, в принципе, он и со вторым сможет иметь дело, если придётся. Теперь точно их различит.