Рокош

С того момента, как Антонина пропустили в комнату к сестрёнке, прошёл месяц. За это время он успел убедиться, что все русские дети — хулиганы. Они не были достойны его дружбы, которую те пытались завязать — навязать, — поэтому он просто игнорировал весьма непрозрачные намёки. Антонин неплохо для своих семи лет умел различать лицемерие и открытое принуждение, оказываемое родителями на детей. Само собой, друзей из-за этого у него не было. Отец никогда не пытался навязать ему дружбу с каким-либо семейством лишь из-за того, что то имеет слишком большие и баснословные ресурсы. Он старался придерживаться своих моральных принципов, не ругал Антонина и не ограждал его от сверстников. Хочешь общаться — общайся. Не хочешь — Перуна ради. Мама всегда была его другом. Самым лучшим. С ней Антонин мог посекретничать, рассказать про маленькую бабочку и листик, который вскоре засушит и положит в коллекционную книгу. Иногда казалось, что мама была всепонимающей и чуть ли не Девой Марией, однако Антонин знал, что это совсем не так. Она разочаровала его только в одном… Вот, например, сейчас. Его сестрёнка ласково подставила свои пухлые ручки. Она потянулась к нему. Было похвально, что она узнаёт свою родную кровь. Маленькая Гер-ми-она мило смеялась, рассекая тёплый сентябрьский воздух своими тонкими, слишком миниатюрными пальчиками. Её улыбка становилась солнцем, отгоняющим дурные серебристые облака, идущие с севера и несущие с собой непогоду. — Маленькой Гере пора есть, Тони. В комнату вошла мама, перебирая своё ожерелье, подаренное отцом на день рождения Гер-ми-оны. — Она не капризничала, пока меня не было? И Тони оставалось сказать лишь… — Нет, матушка. *** Антонин мог сказать о сестре лишь что-то хорошее. Несмотря на то, как она надрывала свои голосовые связки и кричала во всё своё детское горло, она осталась самым милым и чудным созданием, которого он когда-либо любил. Признаться честно, маленькая принцесса вытесняла всех с пьедестала первого места самого важного для Антонина человека. Хотя единственное, что она делала, — заляпывала слюнями его одежду и кучерявые волосы и цеплялась за них, пытаясь вырвать с корнем. Гермиона росла не по годам: ползала уже через полгода, ходила в семь месяцев, булькала, пытаясь издать хоть одно словечко, заботливо сказанное старшим братом, и плескалась в воде, заставляя своей магией создавать мелкие, слабые волны. По мере того, как развивалась сестра, Антонин задабривал её всё чаще своим кольцом, приобретённым в магазине. Оно позволяло восточным магам колдовать и было аналогом палочек в европейских странах, хотя он не понимал, как какая-то палка могла создавать и перенаправлять магию волшебника. Вот то ли дело кольцо, являющееся слиянием тела и самой магии, содержащейся в волшебном объекте… Гермионе было почти шесть, когда начинались активные действия демократических партий, мечтающих низвергнуть дворянство и оставшееся царское наследие. Она мало что понимала, но вовсю соглашалась со старшим, самым любимым братом, который постоянно её баловал сладостями и катал на спине, только стоило ей намекнуть на то, что ей скучно играть с нелепыми игрушками, подаренными родителями. Антонин жалко пытался спасти своё положение русского князя, но, будучи тринадцатилетним неопытным в политических делах юнцом, пойти против слов отца не мог. — Мы уезжаем, Тони, — безапелляционно проговорил отец и тяжело вздохнул. — Не мы решаем, что будет происходить в России. Это течёт уже около тридцати лет. Настала точка невозврата, сынок. — Куда мы направляемся? — спросил он, крепче прижимая Гермиону к себе, не давая вырваться из стальной хватки и полететь на пол. — Сербия. Там нам какое-то время будет безопасно. Друзья пойдут мне навстречу. — Как же наши титулы, богатства? Отец, это нецелесообразно! — Это спасёт нам жизни, дорогой, — ласково проговорила мама и погладила Антонина с Гермионой по головам; сестра насупилась и взбрыкнулась, сильнее прижимаясь к брату. Казалось, она полностью поддерживала точку зрения Антонина. — Это отнимет наше всё. — Возможно, мы должны лишиться всего, чтобы обрести нормальное и относительно безопасное будущее, Тони. — Отец закрыл портьеры, когда снаружи послышались бормотание лошадей и стук копыт по асфальтированной дорожке. — Я не готов рисковать вашими жизнями. Тони, ты смог бы подвергнуть принцессу опасности, зная, что этого можно было бы избежать? Антонин посмотрел на очаровательное личико сестры и понял, что отец в очередной раз оказывается прав. Он никогда не смог бы простить себе такого. Он никогда не пожертвует Гермионой, даже если его интересы будут стоять наравне с ней. Сестра всегда будет перевешивать ту возможную необходимость, если она когда-нибудь случится. — Нет. Отец кивнул, словно и не ожидал другого ответа. — Превосходно. Вскоре через международный порт-ключ мы отправимся в Сербию. Думаю, стоит собирать вещи. Антонин лишь безропотно поджал губы, отчего сестра беззаботно рассмеялась и провела пальцами по ним, пытаясь ресмешить брата. Как ни странно, но у неё получается. *** Гермионе уже семь, когда семья Долоховых эмигрирует в Сербию, подальше от разрастающегося российского пожара. Ей было сложно привыкнуть к новой обстановке, к новому поместью, к новым соседям, которых раньше у них не было. Однако Антонин всегда был рядом. Однажды мальчишки и девчонки, пытающиеся строить ему глазки, оскорбили сестру, и той пришлось как-то попытаться защитить себя, поэтому Антонин узрел нечто поразительное: её первый, настоящий магический выброс, характеризующийся стихийным волшебством. В основном Гермиона была в полном порядке, не считая некоторых царапин на локтях и листьев в кудрявых, как и у него, волосах. Чего нельзя было сказать об обидчиках. Высокомерные сербские детишки были по уши в грязи, в которую их окунула магия. Не передать словами, как Антонин был горд ею в тот момент, когда она смотрела на него умоляющими глазами, выражая не говорить об этом инциденте родителям. Стоило ли говорить, что он и намёка не подал, что что-то случилось? Зато Гермиона обзавелась личным магическим медальоном, контролирующим её выбросы. А Антонин стал наблюдать, как его милая принцесса превращается в свирепого дракона. *** Гермионе одиннадцать, когда у неё на руке блестит чёрное кольцо, предназначенное для полного контроля над своей магией. Колдовстворец ласково распахнул двери перед нею и принял её в пропитанные первородным волшебством стены. Антонин уже как год закончил школу и сбежал. Оставив её одну на попечение родителей, чьё здоровье пошатнулось после совершённой революции в России. Брат ушёл с неизвестными магами из Британии, натянув страшную серебристую маску и безжалостно спалив несколько коттеджей на их улице. Он не пожалел ни Зою Болконскую, ни Теодору Роденович — семью таких же эмигрантов, как и они. Антонин ясно и грубо дал понять своей семье, что не желает растрачивать свой недюжинный магический потенциал впустую. Но Гермиона не была уверена, что он постигнет тех высот, о которых мечтает, с помощью тёмной магии и террора. Брат её не послушал. *** Гермионе казалось, что она ненавидит собственного брата, когда наступает её шестнадцатилетие — и убийство родителей. Последнее, что она помнила перед обмороком, после того как отец и мама вытолкнули её из окна поместья, оставаясь под гнётом объятого дома огнева, — полные злобы глаза Фёдора Болконского. Очнулась она в местной больнице с перевязанной шеей и кистями рук, что доктор объяснил сильной травмированостью и ожогами соответственно. Гермиона не пыталась узнать что-то о родителях. Она была реалисткой и вполне понимала, что выжить они вряд ли смогли бы в том ужасе, окутавшем их участок земли. А ещё она осознавала, кто в самом деле виноват в гибели мамы и папы. И это точно не был Фёдор Болконский. От Антонина не было весточки с её четырнадцатого дня рождения. Его письма она не вскрывала, просто оставляла в ящике стола пылиться с нерассечёнными печатями. Будь её воля, она вообще не пускала бы сов — сов, он уже стал использовать сов, как англичане! — в дом, однако ей было жаль животных. Гермиона кормила их, давала отдохнуть от тяжёлого путешествия и обязательно давала знать, что не хочет общаться с братом, который бросил свою чёртову семью ради парочки аристократишек — пустая лапка совы довольно красноречиво это показывала. По крайней мере, она на это надеялась. Вернувшись в сгоревшее поместье, она не нашла ничего хорошего в руинах её, казалось бы, незыблемого дома — той крепости, которая была её защитой от всех внешних проблем. Сейчас наиболее дряно ощущалась магия родной земли — ни импульсов, ни щекотки по пальцам или кольцу. Всё. Про-па-ло. Ничего больше не осталось от того мира, вбирающего своей силой всю тёмную энергию и поглощающего её. Короткая встреча с Анной Войцековски ничего не дала. Кроме того, что после смерти родителей её официальным опекуном до её совершеннолетия в магическом обществе стал тот, кого она презирала всей своей душой. Тот, кому голыми зубами перегрызла бы глотку. Антонин Долохов. Теперь это имя вызывало лишь клокочущую ярость в её груди. ~ На похоронах, организованных всё той же Войцековски, присутствовало мало людей. В основном это были соседи и парочка друзей из России — Ростовы и Кадрановы, прибывшие с невероятной скоростью после отправки приглашения. С мстительным огоньком в груди Гермиона отметила, что не пригласила Антонина. Наблюдая, как церемония погребения проходит с особой, извращенной медлительностью, она чувствовала могильный холод своих пальцев и почти не ощущала тяжесть кольца. Словно оно превратилось в ничто. Словно оно не имело больше ничего ценного, стало пустой оболочкой для чего-то. Гермиона, отчаявшаяся и потерявшаяся, потянулась хладными пальцами к кольцу, сняла его и кинула в могилу к родителям, больше не чувствуя той теплоты в груди, которая разрасталась день ото дня. Закончившаяся церемония остановила биение её горячего сердца. ~ Она не была готова встретиться с голой правдой и приняла приглашение Ростовых остановиться в их снятом коттедже на берегу мелкого озера, пока её опекун не прибудет, чтобы забрать её. Забрать! Гермиона была уверена, что больше никогда сюда не вернётся, что Антонин не позволит более приходить домой, как тогда, когда их будущее в России было перечеркнуто навсегда. Мария Ростова помогла ей освоиться в их скромном домике и водила на прогулки, чтобы Гермиона не засерела в четырёх темных стенах. Ей было некомфортно возвращаться на солнце, на публику, которая словно бы осуждала её. Умерить свою буйную фантазию она была не в силах и лишь из-за благодарности к семье Ростовых не смела ослушаться настойчивых просьб. И выбиралась в сад — на свежий воздух. У неё перехватило дыхание, когда подле надгробных плит: «Юлий Долохов. Женевьева (Евгения) Долохова. Последний же враг истребится — смерть», — Гермиона увидела знакомые кудрявые локоны. Сложно было их спутать, ведь у неё были точно такие же. Нет! Она не была готова! Не к этому! Гермиона развернулась и направилась мёртвым, быстрым шагом к резиденции Ростовых, пока её спину прожигал взгляд Антонина Долохова. ~ Явился он ровно через пять недель после похорон родителей и не оставил выбора, кроме как предстать перед ним в разбитом виде: кожа её была бледна, щеки — впалыми, глаза — тёмными, волосы — хаотично-спутанными. Гермиона не собиралась предоставлять ему утопическую картинку происходящего, нет. Пусть смотрит, что он с ними всеми сделал! — Принцесса. — Ублюдок. Антонин резко опустил свою руку, порывавшуюся окунуться в лоск её волос. Ни одна другая мышца его тела не дрогнула, хотя и этой реакции Гермионе было более чем достаточно. — Мы едем в Англию. Без преамбул и попыток высказать соболезнования. Гермиона иронично усмехнулась, подумав, что, вероятно, задела его за живое. Ну да, конечно. — Ты едешь в Англию. Она развернулась — ужасно медленно, на самом деле, в связи с недоеданием и вечным заточением в темноте. С некоторых пор она ненавидела свет и всё с ним связанное. Порыв уйти от неприятной ей личности не принёс никаких плодов — Антонин грубо схватил её за предплечье, дёрнул на себя, заставив сдавленно вскрикнуть повреждённым до сей поры горлом и впасть в его холодные объятия. Это всё, что успела заметить Гермиона перед обволакивающей её темнотой. Его руки больше её не грели. ~ Глаза она открыла глубокой ночью, когда Антонина внезапно одолел порыв погладить её волосы, так и оставшиеся спутанными колтунами. Он аккуратно отделял каждую прядь, расчёсывал своими грубыми пальцами, задевал её кожу щеки или открытого плеча от пижамной сорочки, одолженной Марией, и тщетно пытался касаться её мягко. Его движения были хоть и осторожными, но мало напоминали спокойные. Скорее отрывистые и грубые. Устало дыша, Гермиона не сопротивлялась, заставляя себя вспомнить в тумане ярости, что он её брат, однако разряд болезненного электричества прошёлся по ней, когда Антонин задел её заживающую рану на шее, оставленную верёвкой Фёдора. Это заставило её вывернуться из его удушающих, извращённых объятий и перекатиться на другую сторону огромной кровати, поставив между ними условную преграду. Которую он вряд ли когда преодолеет. Гермиона уставилась в окно на блики сверкающей в водной глади луны и обняла подушку, пахнущую грушами, которые любила собирать мама в саду. Одиночество и горечь вновь заполонили её нутро, отчего в груди и животе растеклось раскалённое железо. Он этого никогда не поймёт. Нет. С чего бы? Он бросил их! Оставил! Дал причину Фёдору мстить их семье, которая только и хотела безопасности и спокойствия! Убежав от опасности, грозящей в России, они попались в ловушку, которая косвенно была сделана одним из них. Но одно Гермиона чётко запомнила, выделила в своём распалённом от ярости и гнева сознании: она никогда не простит Антонина Долохова за всё, что он сделал. Пусть он сдохнет в Адском пламени за все совершённые преступления! ~ Уезжали они в спешке, продиктованной запиской, которая не располагала безопасным чтивом для Гермионы, хотя она и не порывалась прочесть её. Антонин плохо знал собственную сестру, ежели подумал, что она станет это делать. Ухмылка вновь расчертила её губы. Более-менее Мария помогла ей умыться, помыть волосы и расчесать их, а также проследить, чтобы все её следы от недосыпа были убраны. Это было сказано Антонином ещё утром, когда Гермиона оделась в траурные одеяния, не став изменять своей маленькой недавней традиции. Всё равно чёрный обозначал только одно, и паршивец это знал. Однако она быстро заткнула ему рот. Порт-ключ, вызволенный из плена мешочка, сверкнул на холодном солнце и заставил Гермиону злобно посмотреть на Антонина, который, казалось, не замечал ничего, кроме цепочки в руках. Её медальона, который он не имел права отбирать, когда уходил! Сердце вновь заныло от жестокого предательства и дрогнуло в судорогах. — Сволочь. — Всё такая же принцесса. Гермиона со всей силой ухватилась за другую сторону цепочки и дождалась, когда межпространственная воронка утянет её в ненавистную страну. Больше в Сербии её ничего не держало. Но это не значило, что в Англию её что-то тянуло.

—•••—

За все те месяцы, прошедшие с прощания с Сербией, Гермиона вела затворнический образ жизни, умудряясь не пересекаться с Антонином в его же собственном поместье, отчего она внутренне ликовала. Да, он иногда заглядывал в её комнату, но ничего не смог вытащить из неё, даже банального вздоха в его сторону. Он не был достоин ничего в этой жизни, что дала бы ему Гермиона! Всё, что он заслужил, — котёл в аду, да пожарче. Её комната была обставлена как минимум так, словно в ней должна была жить особа царских кровей. Огромное панорамное окно, плотно зашторенное, письменный стол, макроскопический шкаф, такая же двуспальная кровать со свисающим балдахином, трюмо со всякими женскими штучками, чем она, безусловно, никогда не пользовалась. Но что вообще Антонин о ней знал? Ничего. Хотя её покоробило то, что он предположил, что она превратилась в лёгкую простушку, использующую свои возможности — и косметические в том числе, — не чураясь. Обычный распорядок дня состоял из умывания, завтрака подальше от паршивца — он эксплуатирует эльфов, что за дикость?! — в своей комнате, сидения на огромном подоконнике, безжизненного и механического выполнения всех водных процедур в конце дня и сна. Всё казалось грёбаным кошмаром, в котором ей не повезло оказаться. Однако постное лицо Антонина так и наталкивало Гермиону на мысль о том, что дела у него идут не так хорошо с того момента, как он ушёл. Это единственное умозаключение придавало сил жить дальше. В конце концов она вышла на улицу. Солнце объяло всю землю своим сиянием и теплотой, которую Гермиона больше не чувствовала; листья сыпались с веток и мгновенно подхватывались порывами чуть мерзлого ветерка. Однако холод в её чёрством сердце затмевал любой дискомфорт от приближения интенсивных северных ветров. Уже был конец октября — ровно месяц после смерти родителей. И только мысли о них заставили выйти из добровольного затворничества. Хотя бы на сегодня. Горчинка опалила язык, а кислота разъела внутренние органы, когда Гермиона увидела направляющегося к ней паршивца. К сожалению, ей жить с ним ещё целый год, поэтому она не смела даже думать о побеге. Её ждал либо приют, либо лопнувшее терпение Антонина, который обязательно найдёт её. Сад, находящийся на территории мэнора, не пойми откуда взявшегося из воздуха тогда, в день прибытия, пестрил всеми цветами радужной дуги, ответвляющейся по всей площади, усеянной густыми зелёными кустарниками, крайне щепетильно подстриженными. Гермиона смотрела на проявляющуюся всполохами магию, которая подчинялась ей безо всякого кольца. Такое было редкостью среди восточных волшебников, однако имело место быть. Сравнительная таблица, показанная в книжной энциклопедии, обратила внимание на то, что всё больше и больше магов могли контролировать свою силу без артефактов, покуда те были всего-навсего проводниками, а не сгустком самого волшебства, текущего в венах магов с самого рождения. Вряд ли эти неотёсанные англичане знали о таких аспектах в области теории и, в принципе, практики. Скорее всего, они лишь предполагали о некоторых моментах, но всецело полагались на свои деревяшки, неспособные в полной мере направлять магию. Но это было не так уж и важно. Забота, которая заставляла внутренности плавиться от ненависти и удушья, шла прямо к ней, сидящей на свежей, пахнущей росой и мокрой от неё же траве. Гермиона могла проигнорировать Антонина, однако только усугубила бы своё шаткое положение несовершеннолетнего опекаемого. В конце концов, выбора особо не было. Он поджал губы, почесал щёку, заросшую сколько-то-там-дневной щетиной, и присел рядом с ней. Сил сопротивляться не оставалось, поэтому Гермиона не двигалась с места, несмотря на то, что Антонин оставался для неё чем-то уродливым в эмоциональном плане и безжалостным — в физическом. Всё это не добавляло в её душе уверенности в неприкосновенность, которую чётко обозначили родители в своём завещании. И все капиталы Долоховых были под гнётом Антонина, который должен был выплачивать ей ежемесячное пособие на личный счёт в сербском банке, хотя она уверена, что ничего из этого не выполнялось. Фактически Гермиона ему была буквально никем. Они последний раз общались в день её поступления в Колдовстворец, и именно в тот же вечер он сбежал, не имея за душой ни галлеона. Вряд ли за столько времени у него сохранились какие-либо братские чувства, которые удерживали бы их плавающие отношения над водой, а не под. Те невскрытые письма ничего не значили. Гарантии относительной безопасности, опять-таки, не было. Чем Антонин привлечёт её внимание, чтобы она добровольно подписала бумаги о передаче ему всех своих акций? Интригующе. Пожалуй, в эту игру можно было бы сыграть, однако первостепенная задача заключалась в том, чтобы как можно скорее напроситься обратно в Колдовстворец, где она сможет прятаться всё время до лета, за которым осень и её день рождения были не за горами. Может, что-то и получится, если, конечно, всё было… — Закончишь обучение заочно. В Хогвартсе, — хриплым голосом проскрежетал паршивец. — Поэтому тебе понадобится палочка. Да, как же! Ему что, не хватило её страданий? Почему Антонин продолжал вещать свои законы и правила, свои условия? Это что-то должно было ей показать? Патриархальную систему управления в этом отвратительном мэноре? — Ни за что в этой жизни я не дам тебе распоряжаться своей судьбой, понял? Мне плевать, что ты там решил. Моё слово всё равно имеет вес, поскольку органы управления этой страны с радостью заинтересуются твоими творческими заданиями от твоего обожаемого курносого идиота. Антонин резко схватил её за лебединую шею, заставляя в дискомфорте поморщиться, но не более. Стало быть, упоминания или оскорбления того человека, за которым он ушёл, которого он выбрал вместо семьи, выводило его из себя. Отлично, можно было взять на заметку. В один миг Антонин просто безвольно опустил руку, скользя ею по остро выпирающим ключицам, тонкой талии и коленкам, объятым чёрным платьем. Гермионе ощущалось это дикостью: она плескалась в чане с отвращающей субстанцией — но ничего не умаляло того, что всё тело отозвалось странной теплотой. Словно оно пыталось пробудиться от долгой спячки, среагировав на касания родного по крови человека. И это было ужаснее всего. Она боялась своего брата так же сильно, как и ненавидела, но организм требовал прекратить экзекуции над ним. Что ж, вариантов у неё было не так уж и много, на самом деле. — Не смей больше так говорить, принцесса. Я люблю тебя, — Антонин впервые за всё это время искренне улыбнулся и потрепал её за девственно голое плечо, кости которого выпирали, сдерживаемые тонким слоем кожи, — но это не значит, что я буду терпеть твои заскоки и испытание моей выдержки. В остальном, что, например, касалось поместья или здоровья, он ничего не сказал. Отлично, значит, поэкспериментировать с алкоголем и маленьким столовым ножиком представлялось возможным. Однако, если он начнёт говорить о том, что она слишком инфантильна к его просьбам — нет, приказам — и предупреждениям, Гермиона с радостью предоставит свои воспоминания, чтобы узреть его перекошенное лицо. — Я поняла. Улыбка, растянувшая её уголки губ, напоминала оскал. Антонин с искрами в глазах погладил её щеку, залитую свежим румянцем. *** Вино приятно освежало после нудного дня и выполнения невыносимых мелких поручений Антонина. «Не хмурься, тебе не идёт», «Выпей успокоительного, ты на взводе», «Принцесса, поешь, ты совсем худая, и выйди на улицу, бледность тебе не к лицу». Ей так надоело это притворство: очевидно же, что он провоцирует её. Хотел, чтобы она вспылила. Хотел, чтобы пребывание в этом месте стало для неё адом на земле. Фужер с грохотом приземлился на стол, и Гермиона сглотнула сладкую жидкость, патокой наполняющую её горло и желудок. Алкоголь стал для неё отдушиной в этом поместье, за пределы которого она не могла выйти по установленным заклинаниям братца до своего совершеннолетия. Вино — или водка, пережиток русского происхождения, — распаляло её сознание и умиротворяло напряжённое тело. В конце концов Гермиона напивалась до такой степени, что вставать и идти в свою клетку не представлялось возможным, потому и засыпала на диване в гостиной. И постоянно — каждый чёртовый раз — оказывалась в своей комнате в мягкой постели с зашторенными окнами поутру. И вот сейчас она сидела на полу около дивана, прислонившись спиной к кожаной обивке и попивая кислое на этот раз вино, всхлипывая. Да, она была слабой, когда наступали девятнадцатые числа каждого месяца, и выносила всех своих демонов наружу. Всё было так расплывчато, переливающе и абстрактно, словно она не жила, а просто существовала в своей повседневной рутине, механически выполняя разные, заученные как абзацы в учебниках действия. Четыре месяца вот уже не было родителей. Уже три месяца она выживала в этом аду. Так хотелось к папе в объятия, пока он читал утреннюю корреспонденцию; хотелось к маме на кухню под бок, чтобы мешать ей готовить любимый всеми Долоховами пирог с капустой. Хотелось просто увидеть их живыми. Хотелось вновь ощутить то тепло, залатать хоть чем-то ту пустоту, которая ноет в груди, заставляя сердце конвульсивно сжиматься. Хотелось вернуться в прошлое и не дать Антонину сделать то, что положило начало плану Болконского и конец жизни Долоховых. Уронив голову на сидение, Гермиона чувствовала, как по щекам стекают мелкие солёные дорожки слёз. Фужер снова оказался в её руках, а содержимое — в её горле, раздирая его в клочья. Она снова попыталась что-то выдернуть наружу из своей души, но та всё так же была молчалива, ведь пустоту нельзя было вытащить клешнями. К сожалению, ничего больше не осталось в её истерзанном сердце, кроме обитающего там тумана. Внезапно Гермиона почувствовала на своих почти обнажённых плечах крепкие, но такие холодные руки, принявшиеся растирать её заледенелую от дующего ветра в раскрытое окно кожу. Внутри всё напряглось и затрепетало, а инстинкт самосохранения вдруг замолчал, словно и не было никакой опасности. Но ведь это не так! Антонин — и есть сама опасность! — Перестань пить, принцесса, — он насильно оторвал её от драгоценного вина, легонько растрепал её истинно долоховские кудри и взглянул в абсолютно идентичные своим глаза. Тусклыми и безжизненными омутами они смотрели на него, анализируя. — Это не делает тебя счастливой. Всего лишь суррогат. — Как будто хоть что-то сделает меня счастливой, — фыркнула она и сдула прядь волос с осунувшегося лица. — Уйди, Перуна ради. — Мерлин, да ты превращаешься в алкоголичку! Я не намерен смотреть на то, как моя сестра губит своё здоровье и жизнь! «Мерлин», ну надо же. Теперь он ещё и перенял культуру британцев, как и быт. Гермиона безрадостно усмехнулась и, мелко подрагивая, отвернулась от Антонина, следящего за ней, как ястреб. Это было ужасно осознавать, но ведь… и она вскоре забудет всё связанное с Россией и Сербией. Время не позволит ей такую неслыханную щедрость, как память. Катастрофа, как было известно, назревала долго и медленно. Однако сейчас всё произошло быстро, резко и незаметно. Когда Гермиона открыла рот, чтобы начать говорить, что он ей никто, вследствие этого не имеет никакого права на фальшивую, смехотворную заботу, Антонин вмиг нагнулся, вцепился до заметных следов в её щеки пальцами и впился в губы обжигающим поцелуем. Всё вокруг взорвалось сверхновой. Её лицо запылало, а в губах закололо. Всё происходящее казалось чем-то нереальным, неземным, но единственное, что могла сделать Гермиона, — потянуться к греющему мотыльку. Тепло, которое дал поцелуй, разожгло внутри неё пожар, Адское пламя такого масштаба, что ей стало непривычно от того, что она ощущала. Гермиона обхватила шею Антонина слабо дрожащими от огромного спектра эмоций ладонями, пальцами перебирая чёрные мокрые кудри и ложась на холодный пол. Спиной она чувствовала могильный мороз, так контрастирующий с горячими поглаживаниями по шее. — Я люблю тебя, принцесса. Не губи себя. Ответа не было просто потому, что ничего Гермиона не могла сказать из-за захлестнувшей её теплоты, с которой Антонин касался её. Его рука остановилась в её волосах, потянула вниз за скальп и остановилась. С благоговением, исходящим от него волнами, Антонин поцеловал пульсирующую точку на шее и вызвал странный кульбит в области живота. «Какое необычное ощущение», — подумалось Гермионе, но эта мысль ушла быстро, впрочем, как и пришла. Как же всё напоминало утопию, из которой не хотелось возвращаться в жестокую реальность! Так хотелось забыться в этом коконе безволия и удовольствия. Так хотелось вернуть все отнятые апатией чувства и эмоции. Поэтому Гермиона сама потянулась к Антонину, который сжимал её платье и спускал вниз, оголяя острое плечо и целуя, оставляя свои метки на молочной коже. Ладонь плавно запуталась в волосах, другая — легла на талию, скрытую неизменно тёмной тканью. Колено протиснулось между ног так, что свести их не получалось. Гермиона, тяжело дыша, закрыла глаза. Чувства оголились, щёки налились румянцем, губы пылали от множественных поцелуев, а сознание стало спутанным, будто клубок ниток. Но самое главное — пустота отступила, давая протоптанную дорожку полыхающим эмоциям, фейерверком взрывавшимся внутри, создавая столп летающих искр. Поцелуи спускались вниз, а руки безжалостно-нежно поглаживали чувствительные места на теле. Все мысли вылетели из головы, образовывая вакуум, поглощающий любую проскакивающую случайно мысль. Когда платье было отброшено куда-то в сторону вместе с бельём, Гермиона открыла отяжелевшие веки, щурясь от проскальзывающих перед глазами молний, и увидела, как Антонин смотрит на неё как-то странно, с какой-то затаённой надеждой и предлагает снять с себя одежду. Хмурость на лице не трудно было принять за отказ, поэтому Антонин сам разбирается со своей одёжкой и прижимается к Гермионе сильнее, накрывая её тело своим, глядя при этом в глаза. Первый толчок стал тем, что окончательно разогнало её пустоту, разрастающуюся в грудной клетке. Гермиона приоткрыла губы, тихо застонав, и тяжело дышала, когда холод стремительно отступал. Антонин же зарычал и крепко сжал её руку, переплетая их пальцы. Казалось, что его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности. — Ты моя, принцесса, — выдохнул он и вновь поцеловал её, сминая губы, делая очередной толчок и ловя ртом вылетающие лёгкие стоны Гермионы, которая не знала, куда деться от распирающих ощущений. — Это вряд ли. Она еле сумела произнести это, прежде чем Антонин увеличил амплитуду своих уничтожительных движений, заставляя её корчиться от распространяющегося жара по всему телу. Словно бы сквозь толщу воды Гермиона слышала его срывающиеся с губ стоны, рычания и чертыхания. Наверное, ему тоже было восхитительно, судя по исказившемуся в наслаждении лицу. И, когда Антонин совершил особенно глубокий толчок, Гермиона всхлипнула и задрожала, ощущая нечто совершенно новое. Она уже не увидела, как он взглянул на неё с чистым благоговением, прежде чем толкнуться в последний раз. Быстрое тепло растеклось внизу, отчего Гермиона вздрогнула, возвращаясь в жестокую реальность, полную незыблемых разочарований. — Я люблю тебя. Возможно, единственный плюс её возвращающейся бесчувственности был в том, что она не могла ответить взаимностью. *** После уборки сада пришлось задержаться на улице. Только не вовремя пошедший дождь испортил её растрёпанную косу и серое тонкое платье. Больше тёмные наряды Гермиона не носила, считая, что траур не должен быть вечен, а жизнь продолжается даже с таким чудовищем, как Антонин Долохов. Когда она проходила мимо гостиной, то услышала чей-то смех, разбавленный стуком фужеров, которые давно не видела после решения прекратить употреблять алкоголь в несчётном количестве. Заглянуть туда Гермиона не могла, учитывая, что она без понятия, кто пожаловал в гости к братцу, однако внезапно открывшаяся дверь скрипнула, и высунулась белая макушка. Выгнув вопросительно бровь, Гермиона сложила руки на груди и шагнула в поле зрения находящимся в гостиной. — Что это значит? Её мелодичный, но уставший от целого дня в саду голос разнёсся по всему помещению — как гром, доносившийся с улицы, покрытой туманом. Антонин прищурился. — Почему ты так легко одета? — недовольство сочилось с его губ слишком заметно. — Полагаю, первым ответить должен ты. Он хмыкнул, иссушив фужер с вином, за что получил презрительный взгляд. От собственной сестры. — Это решаешь не… — Ответь мне, Тони. О, безусловно, она знала, какой эффект производит на него сокращением его имени, которое было одним из колющих воспоминаний прошлого. И, конечно же, пользовалась этим, как истинная Долохова. Братец неспокойно выдохнул и вскинул на неё острый взор. Впрочем, не только он, насколько заметила Гермиона. Некто, стоящий у окна с видом на её сад, заинтересованно смотрел на неё, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке. — Это мои друзья. — У тебя нет друзей, — хлёстко парировала она. — Появились, значит. — Так внезапно? — Именно так. Неужели он и взаправду думал, что она поверит в эту несусветную чушь? Внимательно пройдясь тяжёлым взглядом по всем остальным мужчинам, Гермиона остановилась на предплечье одного из них. Метка. Такая же, как и у Антонина. Такая же, какая висела над домом Болконских и Роденович. Это они. Это те, ради кого он бросил свою семью! — Ясно. Гермиона стремительно развернулась и направилась в свою комнату, по пути захватив бутылку вина, стоявшую на полке рядом с дверью. В конце концов, не всё всегда шло по плану. *** Этого человека — Тома Реддла, или Лорда, как его называли его цепные псы, в числе которых был и её непутёвый брат, — было невозможно смутить. Гермиона не понимала, насколько была огорождена от общения и была в молчаливом одиночестве по приезде в Англию, а сейчас же не могла найти в собственном доме уединения. При каждом посещении гостиной она встречала Розье или Эйвери, в столовой — Антонина и Малфоя. А в единственном родном месте этого уродливого поместья — библиотеке — Реддла, который ограждал себя стеной книжек по тёмной магии и материи мироздания. И так было по кругу. Словно она жила в дне сурка. Пригладив мокрые после душа волосы и перебирая их своими тонкими алебастровыми пальцами, Гермиона прошла в пустующую комнату братца и легла в его кровать. Собственная комната казалась ещё ýже и тяжелее, а окно старалось усилить её развивающуюся паранойю. Будто за ней кто-то следит. Прикрыв глаза, она ускользнула в объятия сна и не сразу поняла, что её окольцовывают уже знакомые большие, грубые руки, прижимая к себе. — Тшш… Спи. Голос Антонина просочился в её спутанное сознание, и Гермиона с тяжёлым вздохом перевернулась на другой бок, сразу почувствовав тёплый поцелуй в лоб и ладонь в волосах, ласково поглаживающую по затылку. Другая рука расположилась на её талии, поднимая светлую ткань сорочки выше и проходясь подушечками пальцев по её остывшей коже бедра. — Нет, не сегодня, Антонин. Её голос был хриплым, но твёрдым. Однако, несмотря на уверенность в том, что братец не посмеет ослушаться, он поступил совсем иначе: Антонин поднял сорочку до талии и прижался к Гермионе всем телом, переплетая свои ноги с её. Ну, может, такие вольности она могла позволить братцу. Лишь бы не переборщил. *** Гермиона не понимала, что происходит, когда внезапно почувствовала ощутимый толчок в бок и последующее столкновение с твёрдой поверхностью. Воздух будто бы выбили из лёгких. Опасность забурлила мыслью в голове, которую приложили рукой к стене и которой не давали шевельнуться. — Я и не думал, что у Антонина будет такое сокровище, — прошелестел кто-то возле уха. Шипение вырвалось из горла, когда её платье попытались вздёрнуть вверх. Гермиона, стараясь сконцентрироваться, со всей силой наступила на ногу мужчины, злорадно услышав сдавленный звук. Наконец, зрение вернулось в полной мере. Она смогла рассмотреть нападавшего и горько подумала, что не просто так он смотрел на неё все эти дни. Том Реддл. Он хотел её. Гермиона шикнула, попыталась дёрнуться в хищной хватке, но лишь усугубила ситуацию: Реддл прижал её к стене, и все пути отступления стали перекрыты. На всякий случай она ещё раз взбрыкнулась, вытянулась, чтобы освободить руки, и вскрикнула, ощутив, как голова с неприятным звуком соприкасается со стеной. Зрение вновь расфокусировалось. Тихий вопль раздался в коридоре мэнора, когда Реддл целовал её шею, и так испещрённую следами от губ и пальцев Антонина, и пытался разделаться с её платьем. Нет! Он нашёл завязки! Гермиона, собираясь с силами и пользуясь некоторой свободой в новом положении, лёжа на полу, выгнула ногу и попыталась прицелиться, но… смысл? Только бы ранить как-то, а затем брат её защитит! Ударила она, судя по вырвавшемуся из его горла шипению, неслабо. Стоило благодарить отца, который когда-то учил её бороться, однако знания задеревенели за целый год, прошедший с его и маминой смерти. Всхлипнув, Гермиона вырвалась из стальной хватки и побежала. Неважно куда. Просто в её сознании настойчиво гласил приказ бежать. Ноги принесли её к комнате Антонина, и она чуть не споткнулась, открывая дверь и вваливаясь в просторное помещение. — Тони! Ради благословенной Мокошь, помоги! Антонин сидел за столом, подписывая какие-то бумаги, и устало посмотрел на неё. Сразу же при виде своей всклокоченной и испуганной сестры в его глазах налилось беспокойство. — Что с тобой, принцесса? Он в мгновение ока оказался рядом с ней, поддерживая и прижимая к себе, пытаясь таким образом дать понять, что защитит её от чего или кого бы то ни было. Теплота вновь окутала её в капкан безволия и очистила её воспалённый разум, блуждающий по безликим барьерам. — Он… Он хотел меня… Договаривать не было смысла: Антонин вмиг изменился в лице и встряхнул головой, вероятно, представив всё произошедшее довольно красочно. Судя по её начинающейся истерике, подумать о чём-то другом у братца не выходило. — Кто? Её глаза впились в его, абсолютно идентичные — темно-карие, с золотыми крапинками; всё в его лице и движениях указывало на крайнюю степень напряжённости, которую он старался не показывать. Только ради чего? Гермиона вряд ли на данный момент была способна на сопротивление или какое-либо другое действие. Даже сознание плыло и не функционировало в полной мере. — Твой лорд. И затем началось всё рушиться. *** Антонин не поверил. Благословенные Перун и Мокошь, естественно, он не поверил. Идеализировать своего рода эталон и потом понять, что он обычный человек со своими слабостями — такими как вожделение и желание чего-то недостижимого. Поэтому после проведённой вместе с Антонином ночи («Ты только моя, запомни это, принцесса!») Гермиона собрала свои немногочисленные вещи и покинула территорию особняка, со страхом поглядывая на удаляющийся защитный барьер, окружающий мэнор. Было неимоверно страшно, что сигнал даст знать брату, что она ушла. В конце концов, она уже совершеннолетняя. Просто жить с тем, кто сможет защитить от любой опасности и любит, оказалось удобной привычкой. А сейчас… сейчас пора уходить от того, кто рушит её сознание и уже изломал её восприятие мира. Альбус Дамблдор принял её в свою небольшую группу бойцов с превеликой радостью и обещал, что никто никогда не узнает правды. Потому что быть сестрой опасного Пожирателя Смерти в стане другой баррикады — значит, быть потенциальным трупом. *** Сухожилия, наконец, начали затягиваться и покрываться бледной коркой. *** Орден Феникса первого состава пестрел энтузиастами, отчего Гермионе становилось всегда смешно. Наивные, они думали, что добро и любовь победит вселенское зло. Как бы не так. Зато миссис Дорея Поттер пригласила её на свадьбу своего сына и чудесной девочки Лили Эванс. *** Не сказать, что свадьба прошла как по маслу. Сириус Блэк умудрился напиться и заснуть на плече раздражённой его поведением Гермионы. Она в свою очередь искренне недоумевала, как, чёрт возьми, его друзья терпели этот несносный характер. *** Домик, который она купила на свой капитал, пополняющийся по сей день из личной ячейки Антонина Долохова, был обустроен по минимуму, чтобы, в случае чего, можно было бы быстро и оперативно собрать необходимые вещи и сбежать. В конце концов, фотография орденцев была широко известна в некоторых кругах, а значит — и врагам. И всё же… Детей у Гермионы не было. *** Суд состоялся в сентябре девятнадцатого числа в двенадцать часов по местному времени. Подсудимые были названы ещё до того, как они появились в поле зрения присутствующих. — Антонин Долохов, Эван Розье и Августус Руквуд. С тяжёлым камнем вместо сердца Гермиона сидела в одном из залов Визенгамота и смотрела, как изменился её брат. Осунулся, похудел, в глазах плясали тёмные искры. То, о чём она думала, не сравнится с тем, что она увидела. И внезапно… Он взглянул прямо на неё. Гермиона обхватила пальцами распущенные волосы и принялась их трогать, лишь бы облегчить себе весь этот ад. — Прежде чем озвучить приговор Антонину Долохову, мы предоставим ему право, — судья поморщился от установленных норм, — высказаться, признаться или опровергнуть все статьи, по которым он обвинён. Мистер Долохов, вы берёте это право? — Я же не глупец, чтобы говорить о чём-то смехотворном, пытаясь убедить справедливый, — он усмехнулся, — суд в своей невиновности. Единственное, что я хочу сказать… Я знаю. — Простите? — судья был явно озадачен. — Это не вам. Он… Он знал всё? Всё, что произошло в тот вечер? Так почему он сказал, что не поверил? Почему он затащил в постель и заставил плакать из-за вечных криков о том, что она не принадлежит никому, кроме него? Неужели его это забавляло? Нет, это было выше её сил. Гермиона малодушно сбежала, успев услышать лишь «пожизненное заключение…» Слёзы, как и в ту ночь, застилали взор на мир. *** Газета «Ежедневного Пророка» лежала перед Гермионой и Альбусом Дамблдором. — Второй и самый масштабный побег из Азкабана, — протянула она и прикрыла глаза. — Я должна уехать. — Он будет искать тебя? — Я не знаю. Но испытывать судьбу уж точно не хочу. Тёмные глаза Антонина смотрели с колдографии, словно глядели в душу и пытались вывернуть её наизнанку. Гермиону затошнило. ~ — Волдеморт жив. Тихий шёпот министра Корнелиуса Фаджа разнёсся по всему Атриуму, где Орденцы разместили всех пойманных Пожирателей. Гермиона стояла рядом с Рудольфусом Лестрейнджем и старалась не смотреть на поверженного, но не сломленного брата. И помочь она ему была не в силах. Очередное заключение в Азкабан ждало его, а дементоры наверняка соскучились по его счастливым воспоминаниям. «Не то чтобы у него они были», — про себя заметила Гермиона, вдруг ощутив касание к своей ладони — Антонин передал ей в руку что-то маленькое, но тяжёлое. Это оказался семейный перстень с русской буквой «Д», который теперь, судя по всему, не имеет хозяина. Гермиона наблюдала, как её брата ведут в тюрьму из собственных предрассудков. Сердце вновь заныло, когда Антонин взглянул на неё, перед тем как воронка трансгрессии унесла его в клетку. *** Старый дуб, находящийся около поместья Гермионы и под куполом защитных чар, создавал идеальную тень кроной пышных листьев. Очередной день рождения проходил в одиночестве с тех пор, как она покинула особняк Антонина в тот переломный вечер. Однако было одно крайне щепетильное «но» — деревья не могли отбрасывать тень, напоминающую силуэт человека. Гермиона встала, легко и непринуждённо подошла к не постаревшему ни на год брату и сверкнула своей тёмной копной волос, подвязанных белой атласной лентой. Семейное кольцо блестело на свету и полностью подходило своей новой хозяйке. — Привет, принцесса. — Привет, Тони.