Отец и сын

      В один день СССР передал всю заботу и воспитание юной страны его столице – Берлину. Город беглым взглядом осмотрел подростка, но этого хватило, чтобы заметить следы побоев на нём. Германию он знает с пелёнок. Это тихий и покорный ребёнок, но покорен он лишь одной личности – Третьему Рейху, то бишь своему отцу. Город перевёл хмурый взгляд на большевика и спрятал сына фюрера за собой.       – Союз… СССР. На Германии присутствуют следы насильственного характера. Вы его били? Я ведь могу пожаловаться на вас! – Немец говорил на немецком языке, он знает, что интернационалист понимает его. После этих слов, страна сократил расстояние между ними, схватив Берлина за шиворот рубашки и приподняв, отрывая его пятки от пола.       – Вам стоит запомнить одно: немцам больше нет веры и уважения. На вашей совести две Мировые войны, если она вообще есть!… - Оппонент говорил со злобой, процеживая каждое слово сквозь зубы. Небрежно отпустив того, Союз направился на выдох. – Просто не дай ему сдохнуть раньше времени.       После ухода мужчины, подросток выглядывает из-за спины города. Германия растерялся. После изменения хода истории, всё начинает меняться. Сценарий пропадал, теперь он тот мальчик, который живёт по-новому, не зная, что будет завтра. Опираться на свои воспоминания было уже невозможно.       – Берлин… – Германия задёргал рукав старшего, смотря на него печальным взглядом. – Можешь мне кое-что пообещать? – Парнишка сообразил, как ему жить с отцом, чтобы не держать его двадцать четыре на семь в подвале. В ответ он получил кивок. – Не приходи слишком часто, а перед входом стучи. Мне будет достаточно того, что ты приносишь продукты и сидишь со мной час-два. Я хочу привыкнуть к этому одиночеству…       Про одиночество он конечно соврал. В доме есть тот, кто не даст скучать ни секунды, а полностью обрывать контакт теперь с его столицей он не желал. Пообщаться обо всём он был готов, да и Бер многое может рассказать о современном положении страны. Между странами на собрании было решено, что до шестнадцатилетия Германии, за немецкими землями будут закреплены страны-победители. Герман дал себе слово, что через 3 года встанет за штурвал управления и выведет свою страну, то есть себя, в лидирующие позиции.       – Ох… Германия… – Поправляя рубашку после трепания социалиста, он присаживается на одно колено перед мальчиком. На слова он не обижался; как и перед фюрером, он склонил голову и пообещал: – Буду служить верой и правдой. Я обещал твоему отцу, что не брошу тебя. Пообещаю и тебе выполнить всё, что ты пожелаешь. Я приказал прибрать дом, ты можешь отдохнуть, а я пока приготовлю тебе поесть. Интерьер не изменён, заблудиться не должен.       – Хорошо, Берлин. Только… Я уже ел. – Опустив взгляд на пакет с продуктами, он потянул руки к нему. – Это ведь мне? Можешь оставить на кухне? – Так и не коснувшись пакета, он направился на кухню и проследил, чтобы город направился за ним.       Город оставил продукты на столе на кухне. Убедившись, что подростку не нужна его помощь, направился на выход. До дверей его проводил младший немец, дабы запереться после ухода столицы. Берлин предупредил, что вернётся он вечером с аптечкой и чем-нибудь вкусным. Геру это подкупило, и он активно закивал головой, приговаривая «Буду ждать».        Закрыв дверь на замок, он снова подбежал к подвалу, где сидел отец. Отворив дверцу, заглянул внутрь. Всё также темно и ничего не видно. Через секунду он увидел алые глаза, приближающиеся к нему. Его передёрнуло от нагнетающей атмосферы родителя. Герман чувствовал недовольство и разочарованность старшего. Ступая на лестницу, фюрер завёл руки за спину. Пока Рейх поднимался, мальчишка отошëл от края и опустил глаза, чувствуя, как отец не сводит с него пристального взгляда. Старший остановился перед ним и сказал поднять голову.       – Германия, что это за следы на твоём теле? Почему какой-то урод смеет распускать руки в твою сторону, а ты, блять, молча принимаешь такое отношение? Тебя действительно выпороть, чтобы негативно относился к такому? – Мужчина упрекал сына в мягкости характера. Не видя особой реакции на вопросы, он взял мальца за ухо и потянул вверх. Тот сразу оживился: заохав и заахав, потянулся вверх и встал на ноги. – Мне сколько раз тебе повторять, чтобы ты мне ответил?       – Прости, отец… Моя вина… Мх... Виноват… – Тихо шикая на неприятное ощущение, он схватился за руку родителя, начиная виснуть на ней, чтобы выше не поднимали и не отрывали его от пола. – Я не мог давать отпор Союзу, у него всегда был ремень в руке. Он больно им бьёт за непослушание… Другим я давал отпор. Правда! – Мальца отпустили, и он, нахмурив брови, стал растирать своё покрасневшее ухо. – Мне больно было…       – Врёшь же. – Непринуждённо произнёс глава семейства, направляясь на кухню. Он слышал о продуктах, а есть хотелось очень. – Было бы тебе действительно больно, ты вёл бы себя иначе. Я знаю тебя, как никто другой. - Посмотрев на сына, он упёрся руками в столешницу и хмыкнул. – Хватит дуться. За неделю я не изменился. Я твой отец – Третий Рейх – великий фюрер немецкого народа!       – Да, конечно, отец. – Полностью соглашаясь с ним, он направился к родственнику и встал напротив. – В тебе я никогда не сомневался. Я твёрдо знаю, что ты держишь своë слово.