«я не могу уснуть»

      Луна такая яркая на этой стороне Чикаго. Хотя, тут всё иное, даже, в некотором роде, чужое. Люди похожи на картонные фигурки, что снуют по кругу с такими же искусственными стаканчиками со сладко-пидорским кофе. Или бегают по чётко заданному маршруту, не ведая, зачем пробегают каждый раз мимо сквера с мотивирующей музыкой в наушниках.       Микки ненавидит эту Луну. Она бьёт в глаза своими бледными лучами и не даёт уснуть. А ещё удушающая тишина. Будто машины ночью сговорились не ездить, а пьяные подростки — не веселиться, громко смеясь. О звуках полицейских сирен вообще нет и речи. Это же Норд-Сайд…       — Норд-Сайд, — соглашается сам с собой Милкович и пытается поддаться сонливости, но безуспешно. Это место насильно открывает веки.       Йен же спит, как убитый. И Микки завидует мужу, который может так быстро «акклиматизироваться» даже среди слащавых мальчиков, что закупаются только в «Гуччи», и силиконовых девушек, что смотрят на бывшего заключенного так, будто он зверушка в зоопарке. Всем подобным особам Милкович показывает палец на котором красуется буква «c», удачно являясь составляющей слова «fuck».       Микки, в отличие от рыжего засранца, что привыкает даже к существованию в кислотно-гламурном мире, мог похвастаться только тем, что свыкся с ценником на пиво. И то не полностью.       Схватив смартфон, парень с сожалением отметил, что до будильника осталось каких-то жалких четыре часа. Этого времени явно не хватит, чтобы быть бодрым и не засыпать по пути к поставщику травы, а после к клиенту. И если Микки удаётся поспать часа два — это неслыханная радость, манна небесная, которой Галлагер, с первых её дней, не очень-то и рад. Но любые упоминания врачей, снотворного и ещё каких-то «суперспасателей» супруга не вдохновляют, а наоборот — злят до усрачки.       Ситуация ухудшилась после смерти Терри. Каким бы он не был хуевым отцом, но Микки по-настоящему сожалеет, что не был рядом, когда Милкович-старший в нём так нуждался. Недавно мужчина с синюшной кожей и трупными пятнами ему даже приснился, и этот сон был настолько реален, что руки от страха трусились, как у деда с болезнью Паркинсона.       Он трёт лицо и не понимает, почему это вообще произошло. Вряд ли дело лишь в Норд-Сайде или квартире с надувным матрасом и частично купленной мебелью.       — Мик? — рыжий шепчет, надеясь на чудо, но Милкович поворачивается к нему лицом без намека на то, что он спал. — Снова?       — Да, — отвечает парень и подвигается ближе, чтобы прижаться к теплому телу.       Йен охотно обнимает подкачанную талию и шумно выдыхает, не скрывая волнения. Стоя у алтаря, он обещал всегда быть рядом, но почему-то Галлагер чувствует себя таким далёким и отстранённым в этой ситуации, что выть хочется. Будто он смотрит со стороны на жестокое убийство, но находится связанным и ничего не может сделать.       Бессонные ночи выматывают не только Микки.       — Сколько ты спал?       — Час или около того, — пухлые губы все искусаны от стресса, сухие, но для Йена слаще любого мёда. Он хочет прижаться к ним своими, слиться с Микки воедино и никогда не отпускать. — Чего зыришь так?       — Думаю о тебе, — широкая ладонь легонько гладит бок, покрытый молочно-белой кожей. Это для них что-то вроде беззвучного монолога с клятвами о вечной любви. — Я очень переживаю за тебя… Очень сильно.       — Я просто, блять, не сплю, — голубые глаза цепляются за зелёную радужку напротив, в которой, помимо бесконечного цветущего поля, сносит всё на своём пути гнетущий ураган. — Это не бешенство — жить буду.       — Это больше, чем «просто не спать», — Йен хмурится и переводит взгляд на окно, где почти не видно звёзд из-за тысячи городских огней. — Расскажи мне, — мягко просит Галлагер, не отводя взгляд от тёмного, почти чёрного, неба.       — Чё?       — Почему ты не можешь уснуть?       Потому что это не его место. Оно чужое, не такое, в каком Микки привык жить.       Потому что Луна слишком большая и светит так же, как и Солнце.       Потому что отец не отпускает, будто держит на мушке; бьёт по роже, будучи мёртвым и кремированным.       Потому что Йен продуктивнее обычного, как было не в самые лучшие времена. И он не хочет переживать это дерьмо вновь.       Потому что он переживает за судьбу бедного Лиама и Дэбби с Фрэнни, что стали ему как родные. Они на самом деле могут остаться на улице, если ничего не предпринять, и, чёрт возьми, Милкович уже прикидывает, где будут стоять их кровати.       Потому что Микки устал.       — Мне тяжело, — сейчас признать своё поражение — это не слабость или проигрыш в прямом его смысле. Это показатель силы, с помощью которой Микки годами сдерживал свои эмоции и чувства. Себя. — Всё… Сложно? Бля, не знаю, как об этом пиздеть.       Супруг молчит; ждёт, когда мужчина скажет что-то ещё. Микки редко выворачивал душу и эти эпизоды можно пересчитать на пальцах одной руки. Но всегда это было тогда, когда наступал самый пик, и даже самые замкнутые и закрытые сломались бы. Но Милкович всегда сопротивлялся. Увы, в борьбе с самими собой есть только один проигравший и никогда победитель.       — Говори, как думаешь, — целует пухлые губы Йен, чтобы передать своей любви всей жизни, супругу уверенность в том, что он может выговориться.       — Ладно, — соглашается Микки после успокаивающего поцелуя. — Всё началось…       И Милкович рассказывает всё то, что было закрыто в одиночной камере без доступа к кислороду. Иногда делает запинки, нервно теребит майку Йена и сдерживает слёзы, которые с каждым предложением сдерживать всё сложнее. Он и не сдерживает их, когда говорит о том, что заметил что-то странное в поведении Галлагера. Опускает глаза, вытирает капли и продолжает говорить, чувствуя тепло мужчины, который сейчас на самом деле защищает, как и обещал.       — …короче, я просто не справляюсь, — Микки становится на самом деле легче. Будто его душа перестала метаться, а, наконец-то, присела отдохнуть. Как и он сам — чувствует, как облегчение окутывает тело.       Йен молчал, думая о чём-то. Микки и не нужны слова, он ненавидит сочувствие и жалость к себе, ненавидит слова «поддержки», от которых никогда легче не становится. Поэтому супруг притягивает к себе измученное внутренними стенаниями тело и чувствует, как его плечо становится мокрым от новой партии слёз.       — Я люблю тебя, Мик. Говори со мной почаще.       Милкович кивает и, когда слёз уже не остаётся, парень успокаивается, засыпая под тёплыми сильными руками.       Засыпая спокойным. До самого утра.

***

      Теперь каждый вечер Микки рассказывает, что произошло за день, даже если Йен был тогда рядом и всё видел или слышал. После кокон из самых теплых объятий («Как педики блять», — ворчал Микки, но всегда обхватывал мужа в ответ), которые только можно вообразить, убаюкивает шатена, заставляя проспать до шести утра. Благодаря этому Милкович познал, что такое бодрость и что можно по утрам не чувствовать себя куском дерьма, коим он был постоянно, не получая заветный сон.       И так прошла неделя. Неделя, на которой Лип опомнился и не продал дом. Неделя познания чего-то нового, когда Йен сделал тот самый «подводный отсос». Неделя веселья и грусти — их вечного тандема. Неделя поисков…       — Ну и нахуя ты меня сюда притащил? — удивился Микки, когда Галлагер привёз его к дому в Саут-Сайде, где они только что услышали выстрел.       Йен лишь улыбнулся, взял маленькую, татуированную ладошку в свою и, вытащив ключ, открыл потрёпанную дверь.       — Если ты хочешь потрахаться, то можно было…       — Добро пожаловать домой, Микки.       И тут его осенило. Лицо вытянулось, губы поджались. Дом. Они теперь по-настоящему дома.       — Тут, конечно, нужно сделать ремонт, — Йен смотрит на то, как Микки проводит рукой по пыльной стене и резко утягивает рыжего громилу в поцелуй, наполненный нежностью и благодарностью за всё. Абсолютно всё. За все моменты, воспоминания и события. До единого.       — Люблю тебя, чудила, — улыбается Микки и снова утягивает супруга в мягкий танец ненасытных губ.