С искрой надежды на лучшее

— Как оно? — Паршиво. — Что именно паршиво? — переспросил Лютик. «Всё», — чуть было не ответила ты. Тебя остановило только нежелание расстраивать Лютика, да ещё и в канун нового года — который, разумеется, никто не думал отмечать, но всё-таки… Итак, что ты могла назвать? Может, неведомую хворь, с которой ты провалялась не одну неделю и чудом выкарабкалась, да и то до сих пор с трудом передвигала ноги, совершенно ослабевшая? Твоя кожа стала совсем бледной и тонкой, под глазами залегли круги. За что бы ты ни бралась — уставала почти сразу. Вот уж паршиво так паршиво! Или, может, назвать жуткого мага, похитившего и пытавшего Лютика? Одни небеса ведают, что сталось бы с бардом, если бы не неожиданная помощь Йеннифэр… От одного лишь воспоминания кровь стыла в жилах. А может, тебе стоило упомянуть, что потом Лютик всё равно загремел в тюрьму, и ты отдала всё, заработанное за год, чтобы его отпустили? Нет, тебе не было жаль, за Лютика ты и жизнь бы отдала, да только без денег вам теперь приходилось совсем туго. Может, объяснить, что душа болит за эльфов, которым всё реже удаётся отплыть на кораблях в Цинтру, сколько бы вы с Лютиком ни старались? Может, признаться, что твоё сердце уже устало обливаться кровью, потому что ужас, страдания и грязь стали повседневностью? Куда ни брось взгляд, о чём ни вспомни — всё паршиво. — Ну, я всё ещё не оправилась после болезни… — наконец пробормотала ты, избегая его взгляда. — Прости, — реакция Лютика оказалась неожиданной. — За что?! — Плохо выхаживал тебя, — сказал он с таким искренним сожалением, будто и в самом деле был виноват. — Ты от меня часами не отходил! Если бы не ты, я бы уже гнила в могиле. — Но вечерами мне приходилось отлучаться… — Если бы ты перестал выступать, нам нечем было бы за лекарства платить. Ты легонько сжала его пальцы и, поддавшись порыву, прижалась к ним губами. Это лишь в малой степени выражало твою благодарность. Никто не заставлял Лютика возиться с тобой, а уж учитывая, какая слава на него свалилась, он точно мог подыскать занятие поинтереснее. Однако бард, решив осесть в Оксенфурте, сменил привычный ему бродячий образ жизни и, видимо, пересмотрел некоторые приоритеты. Нет, он всё ещё оставался ветреным повесой и, откровенно говоря, порой — невыносимым болваном, но… Забота, с которой Лютик относился к людям, да и не только людям, уже не вписывалась в созданный им образ легкомысленного героя-любовника. Ты знала, что Лютик способен на большее, нежели распевать песни по кабакам — а его песни были очень, очень хороши. — И всё же мне стоило стараться лучше, — возразил он между тем и поцеловал твою ладонь в ответ. Ты почему-то вспыхнула и залилась краской, хотя все эти уловки Лютика с тобой, разумеется, не работали — вы ведь дружили, а друзья друг с другом не флиртуют. Ты не раз видела, как Лютик очаровывает слушательниц, и лишь посмеивалась про себя, хотя, конечно, понимала, почему он прослыл похитителем женских сердец. Бард был прекрасно сложен, носил яркую одежду, следил за собой, обладал обольстительной улыбкой и огромными голубыми глазами. А уж его голос! С его помощью Лютик с лёгкостью добирался до самых сокровенных уголков души. Даже ты, хотя давно уже разучилась плакать, порой проникалась до слёз, слушая его песни. — Я должен был сберечь тебя, — продолжил между тем Лютик и сгрёб тебя в охапку. Исхудавшая после болезни, ты утонула в его объятиях, уткнулась в грудь, обтянутую кожаным плащом, вдохнула чуть терпкий, пряный запах и… разревелась. Лютик отчего-то не удивился. — Я ведь спросил, что именно паршиво, — он погладил тебя по волосам, как ребёнка. — Я же вижу, что ты тоскуешь, и хворь — лишь одна из бед. Почему не поделишься? — Это худшая зима на моей памяти, — шмыгнула носом ты. Стыдно было ужасно, но уже поздно — уже не сдержалась, дала слабину. — Худший год, Лютик. — Ты так говоришь, будто пережила по меньшей мере сотню зим, — усмехнулся он. — А ведь совсем юная девчушка ещё. — Пришлось повзрослеть раньше времени. Ты оттёрла рукавом слёзы, тряхнула головой. — Прости, что расклеилась. — Не за что тебе извиняться, — пожурил Лютик и вдруг, легко оторвав тебя от земли и перекинув через плечо, куда-то понёс. — Эй, ты что творишь?! — Подумал, что негоже заканчивать день на такой дурной ноте. Он притащил тебя в главный зал трактира, где уже давно не осталось ни одного посетителя. — Выпьем что-нибудь, м? — Мы уже закрылись, — ты усмехнулась его ребяческой затее. — Тебе ли не знать, что я отпустила всех поваров и разносчиц. — Когда я впервые заглянул сюда, вы тоже уже закрылись, помнишь? Это не помешало тебе задержаться и самой состряпать для меня напиток и закуску. — Уж больно несчастный вид в тот день у тебя был. — Но ты меня даже не знала. И всё же — помогла незнакомцу, приютила, согрела. Залечила душевные раны. А потом мы и вовсе с тобой спелись! Лукаво подмигнув, Лютик принялся рыться в запасах бутылок. Вскоре он раздобыл эль со специями, разлил его по кружкам, подтолкнул одну к тебе, а сам взял в руки лютню. — Пей, а я для тебя спою. Тебе показалось, что он выберет какую-нибудь весёлую застольную песню, раз уж собрался поднимать настроение, однако Лютик затянул лиричную старинную балладу. Его чистый звонкий голос наполнил сердце печалью — но совсем другой, тихой и светлой, вытеснившей горькое чувство, которое не отпускало тебя не первый день. Ты не могла оторвать глаз от изящных пальцев Лютика, порхавших по струнам, от его трепетного взгляда, ты вторила движению его губ, пока он пропевал с детства знакомые слова. Когда песня закончилась, ты запоздало сообразила, что по щекам опять текут слёзы — и с ними, капля за каплей, уходит боль, терзавшая душу. Лютик остался стоять, внимательно глядя на тебя. — Счастье, что у меня есть такой друг, — искренне сказала ты. Он склонил голову набок и мимолётно повёл бровью, будто сомневаясь в чём-то. Губы сложились в загадочную полуулыбку. — Друг, значит? — А разве нет? — чуть нахмурившись, ты всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, к чему он клонит. — Разве… Разве ты не хочешь со мной дружить? Ответом стал шумный вздох. Потом Лютик наконец-то сел рядом и нежно коснулся твоей щеки. — Всё-таки ты и правда ещё совсем юная. Ничего не понимаешь. — Тогда поясни! — Если я поясню так, как мне давно того хочется, то рискую схлопотать пощёчину, — хмыкнул он. — Лучше потерплю, пока ты сама не почувствуешь то же, что и я. Его глаза сверкали прямо напротив твоих, и в груди вдруг стало тесно, будто она разом наполнилась… чем? Что за неведомое ощущение? — Ты совсем растерялась… Но, гляжу, покраснела. Значит, терпеть мне осталось не так уж долго. С этим словами Лютик снова подмигнул, легонько щёлкнул тебя по носу и отодвинулся, взяв свою кружку. Ты сделала несколько глотков для храбрости. — Нет уж, давай начистоту. Чего это такого ты можешь натворить, чтобы я решила тебя ударить? В глубине души ты догадалась, о чём он. Сердце встрепенулось, охваченное сладким волнением, а рассудок забил тревогу — нет уж, с таким повесой, как Лютик, спутываться нельзя! Да и не могло же случиться, чтобы ты на самом деле ему приглянулась?.. — Упрямица, — усмехнулся он. — Ну, будь по-твоему. В следующий же миг ты очутилась у него на коленях. Мягкие губы Лютика накрыли твои — ласково, бережно, почти невесомо. Ты затаила дыхание, не решаясь ни ответить ему, ни оттолкнуть. В мыслях никак не укладывалось: неужели это правда? Неужели это происходит не во сне?.. И что теперь будет? — Что ж, пощёчина мне не грозит, видать, — улыбнулся Лютик, заметив твоё состояние. — Но всё-таки не стоило нам спешить. Погляди, как ты оторопела, аж не шевелишься! — Я… Я… Чтобы избавить тебя от надобности что-то говорить, Лютик обнял тебя крепче, позволяя спрятать лицо у него на груди. — Нет нужды переживать. Если я тебе по сердцу — ответишь тогда, когда захочешь. А если нет — что тут поделать… Всё останется по-прежнему. За исключением, разве что, одного. — Чего же? — смущённо пробормотала ты. — Отныне тебе известно, о какой прекрасной деве я пою в своих балладах. И вот уж не знаю, долго ли сумеешь оставаться равнодушной, слушая о терзаниях несчастной бардовской души… — Лютик! — смущение как рукой сняло. Ты рассмеялась и шутливо отпихнула обладателя «несчастной бардовской души». — Хватит паясничать! — Вот так обнажишь чувства перед той, что украла все помыслы, и что в ответ? — Ты настоящий дурень, честно. Он фыркнул и вновь обвил руками твою талию, а ты примостила голову ему на плечо. Объятия Лютика будто укрывали тебя от враждебного мира — мира, в котором с каждым днём всё меньше хотелось жить. Сейчас, накануне нового года, ты осталась совсем без сил и без веры в лучшее, но Лютику удалось совершить чудо. Удалось всего за один вечер вдохнуть в тебя искорку надежды и тепла. И чего-то большего. — Ну, коли так, не повезло тебе, милсдарыня. Полюбил тебя настоящий дурень, и не отцепится ведь теперь. Прижавшись к нему, ты мечтательно прикрыла глаза. — Ещё как повезло.