И дело не в таблетках

***

Иду... я не помню сколько уже гуляю... мороз пробивает всё тело болью до костей. Темно, очень темно, наверняка сейчас около одиннадцати вечера. Шаркаю по дороге, мучительно вжимая пальцы в обуви, хотя знаю, что не поможет укрыться от мороза. Да я и не хочу. Метель закрывает взор пеленой, но отчётливо вижу, в конце дорожки, один единственный фонарь, который светит явно тёплым жёлтым; снег его перекрывает, делает не живым, а мёртвым холодным цветом. Хочется помельтешиться у фонаря, будто ты мотылёк, кинуться в снег, как сумашедший. Я могу сейчас кинутся в сугроб, не встать и замёрзнуть насмерть, но меня снова притащат большие массивные руки одного из моих друзей. Бреду по снегу, он засыпает ковром тропу и землю. Трава еще зелёная, хотя полностью покрыта белыми снежинками. Эти снежинки падают на мой капюшон, ветер тщетно пытается его сорвать, но мои красные пальцы слегка придерживают край. Некоторые снежинки падают на нос, на мои длинные чёрные ресницы... моргаю, ветер подхватывает, сдувая с них эти самые снежинки. Я остановился, фонарь недалеко, но я уже не хочу идти к нему. Засовываю руку в снег и комкаю его: пушистый, колкий, мокрый. Хочется растопить этот снег, и чтоб он прошёл сквозь пальцы, обволакивая уже грязным, неприятным скольжением. Выдыхаю пар из лёгких, он клубится и улетает вместе со снежинками. Говорят, что каждая из них не похожа на другую, но я не верю, в мире столько снега, он выпадает каждый год, не верю. Может я слеп, я не пытался разобраться почему и как устроены эти замороженки на стёклах. Не хотел узнать. Снег есть снег. Порыв ветра, в нос ударяет новая свежесть, что не даёт дышать полной грудью, ведь больно, жжёт дыхательные пути, но мне всё равно... я вдыхаю, прикрывая глаза, выдыхаю снова клуб дымки. В конце гаснет фонарь. Темноты не боюсь, так даже лучше, пусть хоть прибьют на месте, чтоб кровь растеклась по белому снегу, я уже не могу. Умер вместе с братом, не физически, но умер. Саске был для меня солнышком, я любил баловать его чем-нибудь, на что он кидал мне свои лучики, а после мы носились по всему дому, хохоча и чуть не скидывая мамину вазу с полочки. Его смерть застала меня врасплох, загнала в угол и жестоко избила, не давая надежды хотя бы поднять голову к небу. Я видел его там, в переулке, излитый кровью и с раздробленными костями, он лежал там и молил, чтоб я забрал его оттуда, но он уже был мёртв. Тогда я оставил душу у его тела. Всего лишь оболочка в виде тела осталась у меня. Он закрывал мне глаза, я не видел ничего, когда он прижимал свои ладошки, что-то шепча мне на ухо и хихикая, а после открывал и целовал в лоб, обжигающе, даря возможность встрепенуться и улыбнуться. После похорон, я провалился в бездну, такую тёмную, как мои глаза, я уже ничего не хотел видеть. Я рыдал, нет, я не плакал на похоронах, я просто смотрел на его фотографию, но в душе разрывался от боли, тоски и бесконечного головняка, спазмов. Не успел оглянуться, когда в моей квартире поселился Кисаме вместе с Шисуи. Они недолюбливали друг друга, иногда колко подкалывая, но держались вместе. Ради меня, уже потухшего, как свеча, меня. Я скинул снег с ладошек и увидел силуэт, на этот раз пришёл Кисаме. Они знают, куда я ухожу по ночам, а то и по дням, долго гуляя, как пёс, который не привязан, не кусается, но всё равно прийдет на своё сторожевое место старой парковки и будет её охранять. Я иду, медленно, скрепя по снегу, который уже успел замести мои следы позади. Выдохнул клуб дыма, засматриваясь на него секунду-две и подошёл к высокому парню, где-то на голову точно выше меня. Протянул ему свою, обледевшую и покрывшуюся корочкой от мороза, руку. Как тот пёс, наученный, что зубами тянет хозяину поводок. Он взял мою руку своей, моментально нежно сжимая, согревая, но для меня это больно, мороз отступает от руки и я снова выдыхаю, смотрю в непроглядную тьму и между ней метель, пытаясь рассмотреть глаза Кисаме, он подаётся ближе, зная, что я хочу увидеть. Над нами зажигается фонарь. Я выдыхаю ему в губы, малое расстояние, но оно меня не обременяет, также как и друга. Мы знакомы лет тринадцать, мне сейчас семнадцать, он на два года старше. Его чёткое лицо отклоняется обратно, на ломкие волосы падает жёлтый свет фонаря. Я так и знал, что он тёплый, а не холодный. Снова легонько сжимает мою руку и разворачивается, медленно тянет за собой без слов. Тут и не нужны слова, мы итак всё понимаем. Я послушно шевелю ногами за ним, чуть крепче сжимая пальцы, они оттаяли от его тёплых рук и теперь бегут больным жаром, хотя я ещё не в помещении. Он не надел шапку, я подпрыгиваю на носочки и накидываю на него капюшон от его же куртки. Слегка оборачивается, смотря краем глаза, и продолжает вести. Мы доходим до дома за минуты три, он отпирает тяжёлую железную дверь парадной, захожу в коридорчик с лестницей, ведущей к лифту. Мы не пользуемся лифтом, я живу на втором этаже. Перепрыгивая по ступенькам, добрались до квартиры, где наверняка сейчас дрыхнет на футоне Шисуи, хотя для этого есть кровать. Вздыхаю и открываю каштанового цвета входную дверь, за мной проскальзывает Кисаме, снимая с себя и меня куртки. В кухне горит свет, Шисуи пьёт чай, замечаю я, когда чуть выглядываю из-за угла коридора. "Не угадал", — хмыкаю себе. Кисаме тем временем развешивает куртки на вешалку. Он заботливо становится на колено и снимает с меня обувь, я уже привык к такой опеке, словно я за ребёнка. Не сопротивляюсь, а зачем? Я уже знаю, что Шисуи предложит мне чай, он знает, что я не откажусь, поэтому на столе уже заготовленная чашка кипятка с заваркой. Я снова пропускаю приём таблеток, они мне не нужны, я спокоен так, что удав душит своим спокойствием сам себя. Успокоительное и транквилизаторы ни к чему, зачем мне вообще их прописали? Сажусь, тихонько отодвигая табуретку, за стол. Взглядом мелькаю по волосам Шисуи, забираюсь в них рукой и мельтешу, растрёпывая их ещё больше, чем после его бурного недосна. Взглянул на часы: одиннадцать часов сорок три минуты. Снова выдох, тишина колышется только при моих вдохах и движениях руки в волосах старшего брата, мне это нравится, улыбаюсь краешком губ. Бавно не чувствовал себя так свободно, так открыто, так легко. Шисуи поводит взглядом на мою улыбку, улыбается в ответ, на что Кисаме тоже не сдерживает своей кривой "акульей" усмешки. Хах, "он такой страшный" сразу думают некоторые девушки из моего окружения, отпуская в его сторону непривеликие фразочки о его габаритной фигуре. Но они не знают насколько он мягок и почтителен, насколько нежен, настолько, что удушит своей добротой. Он показывает это немногим, но даже Шисуи удостоился этой почтительности, в ответ также отдавая свои нравы. Я ещё пошуршал в его волосах, и опустил ладонь на ручку кипячёной чашки с чаем, зевнул. Кисаме сразу это заприметил и поторопил меня пить чай, дабы я быстрей пошёл в постель, может проймёт сон. Выпил кипяток залпом, обливающийся прожигающим по телу теплом. Чай был чёрный с мёдом, хотя я не люблю пить его сладким, но от мёда не откажусь. Оставил чашку на подстаканнике, Шисуи помоет без слов. Кисаме уже разделся и ждёт в комнате, она одна, большая, уместилось бы тут шесть кроватей и три-четыре огроменных шкафа с множеством шухлядок. Я бы даже сказал, что это не комната, а зала. Ещё у меня есть небольшая кладовая, там держу для уборки и не сильно-то часто используемые вещи. Люблю минимализм, когда просторно и чисто, но над одной из кроватей всё-таки повесил свои рукописи, они забавляют. Я часто скользил взглядом по иероглифам написанными жирным тёмным цветом, долго рассматривая. Кисаме уже валялся на моей кровати, подзывая лечь рядом, как я упоминал раньше, физическая близость нас не волновала, также и с Шисуи, наверняка он уложится рядом, когда придёт с кухни, сбоку от меня. Кровать большая, даже с Кисаме мы все умещаемся. Пошурудил в шкафу, надевая пижаму, перед этим снимая тёплые джинсы и свитерок. Тихонько прошёл по полу и лёг рядом с амбалом, тот прижал меня ближе. Укнувшись носом в его грудь, я вдохнул одеколон парня, не умолчу, что он мне нравится. Одеколон, одеколон нравится. Закрываю глаза, всё кажется таким нереальным, плоским, не чертыхаясь. Шисуи уже неспеша подходит сзади, я слышу, прекрасно слышу, ложится рядом, на этот раз я угадал. Приобнимает меня за торс, будто отбирая у амбала, на что тот недовольно фыркает мне на ухо. Разворачиваю голову и поцелуй Шисуи целится в висок. Заботливо укрывает меня одеялком, обделяя Кисаме, который в свою очередь перетягивает на себя одеяло, а брат на себя, это тянется недолго, пока они громким шёпотом поливают друг друга дерьмом, на что я тихо посмеиваюсь с закрытыми глазами, они обращают внимание и притискивают меня своими грудьми, приобнимая с двух боков. Приятно. Я и вовсе забыл про метель на улице, забыл как стоял на обрыве, грозясь прыгать и захлёбываясь в слезах, не имея возможности вдохнуть, но я грозился самому себе, не кому-то, рядом никого не было, ни души, только ветер. Забыл, как мечтал утопиться в дурмане, забыл, как успокаивался сам, без кого-либо, только сам. Сейчас меня окутывали обьятия тех, кто остался со мной, кинулся ко мне, будто я сейчас утону, но я уже утонул. Засыпаю мирно. Говорят, что вес на теле успокаивает, но я итак спокоен, так, что удав душит своим спокойствием сам себя. Сплю без задних ног, греясь о чужие тела, без кошмаров на этот раз. Кажется Кисаме ещё вставал, но я не обращал внимание в полудрёме. Утро приходится светом в окно, заставляя жмуриться и вжиматься, прячась от света в шее Шисуи. Кисаме уже кашеварит на кухне, щебеча себе что-то под нос, это щебетание приятно ласкает слух, отчего улыбаюсь ещё дремая. Шисуи улыбается в ответ, я чувствую это, хоть и не вижу, он перекладывает одну из моих прядей волос за ухо и чмокает в лоб, заставляя меня помыкивать спросонья и снова улыбаться. Даже не смотря на время я определяю: "примерно полдесятого утра", так как Кисаме ещё на кухне. Он приносит нам поесть в постель, кладёт на прикроватную тумбочку. Сегодня вторник, значит гренки и чай. Шисуи приподнимается, аккуратно поднимая и меня, усаживая на колени, Кисаме наклоняется и тихо посвистывает мне на ухо, после кусая мочку уха, я снова улыбаюсь. Дальше, проснувшись, мы завтракаем и отправляемся за компьтера. Перешли на дисстанционное обучение после случая с Саске, иногда ходим на пары. Надеваю наушники и погружаюсь в мир учёбы, так стабильно проходит два с половиной часа под разную музыку. Шисуи отрывает меня от компа, снимая наушники, говоря о том, что надо бы прогуляться, это означает, что мы непременно зайдём в магазин за выпивкой. Конечно же отказываюсь, предпочитая побыть одному в тишине со своими грызущими мыслями и складываниями пазлов из кусков рабочего материала учебной программы. Апосле они двое придут с пакетами закусок и пива, мне захватят данго и вина, либо же игристого шампанского, которое мне нельзя, но это меня не останавливает. Мы выпьем. После опохмеления пойду в душ, а потом они начнут приставать с телячьими нежностями, это забавляет. День тянется одинаково плавно, рутинно. Съедаю данго и отправляюсь на подоконник, мечтать о чём-то, посматривая в окно, как там падают снежинки. Когда я занимаюсь уборкой по всему дому, натыкаюсь на Кисаме, растягивающегося на коврике в разминке. Присоединяюсь к нему, а после отдыхаю у него на коленях, закрывая глаза опять представляю Саске, нет, теперь мне не больно, уже отпустило, оттаяло, меланхолия и спокойствие меня тревожат, раскидывают по сторонам будто это ненормально. Прихожу к Шисуи, сидящему на кресле, нежимся с ним. Выпиваю зачем-то таблетки, становится легче, но не от таблеток, а в скором времени я покидаю квартиру, гуляя по тому же снегу, только теперь он покрылся льдом, отчего под ногами хрустит всё звонче. Смотрю на ветви деревьев, которые покрылись замороженной водой, ловя на ресницы снежинки, которые тут же улетают. Гуляю до позднего вечера и всё повторяется, мну снег рукой, теперь он твёрже, дохожу до фонаря, до которого не хочу, только сегодня приходит Шисуи. Я отдаю ему свою замёрзшую руку, закрываю глаза. Падаю мёртвым грузом в крепкие руки. Больше никогда не проснуться для этого мира невыносимой мне боли... хотя... она уже прошла и дело не в таблетках. Просто ненавижу зиму.

***