Сжечь бы тут всё

      Чифую четырнадцать, синяки не сходят с его тела, а кровь не успевает ссыхаться на костяшках пальцев. Не его кровь, чужая.       Чифую молод и думает, что его жизнь вполне хороша. Может не идеальна, но ему нравится. Нравится бить ебала на забивах, делить лапшу напополам с Баджи, валять дурака по выходным и смотреть ток-шоу вместе с мамой и Пеке Джеем. Единственное, что его волнует — сдача итоговых экзаменов и романтическая линия в его любимой манге. Баджи говорит, что это вовсе не проблемы и всегда задаётся вопросом, а не похуй ли кто с кем в конечном итоге засосётся? Чифую так не думает, Чифую до посинения будет доказывать, что это очень важно для его душевного равновесия, а Кейске дебил. Тем более, когда сюжет затрагивает ханахаки, впору и слёзы лить.       Впрочем, у Чифую Мацуно хорошая жизнь и ханахаки для него кажется чем-то мифическим, выдуманным и несуществующим. Он думает, что есть в этом что-то романтично-драматичное. На самом деле Мацуно прочитал парочку манг, где герои страдали от этого, но в конце все были счастливы и никто не умер. Так что Чифую с уверенностью может сказать, что проблема прорастающих в лёгких цветов почти покинула современное общество, к тому же уже проводятся специальные операции по удалению всей ботаники из человека, так что всё заебись. Чифую уверен, что всё заебись, но где-то в глубине души чувствует, что пиздит. Но задумываться об этом не хочется, не сейчас.       Баджи вообще говорит, что это всё хуйня. Что такого сложного в том, чтобы подойти и сказать: «Я тебя, нахуй, люблю»? Но со слов Баджи в делах романтических всё легко, хотя Чифую, по правде говоря, считает, что сложность есть, причём пиздецки большая. Примерно такая же как Эверест, нависающий над ничего не подозревающим Кейске. Эверест его долгов по японскому. Или как большая волна в Канагаве. Или небоскрёб. Или как...       Чифую чувствует непреодолимое желание прокашляться, сидя на уроке математики и скучая. Недовольно думает, что вроде бы не собирался болеть, хотя на улице уже снег, зима и Рождество через месяц. Может подхватил простуду в тот раз, когда они с Баджи вываляли друг друга в снегу?       Мацуно чувствует как в горле першит и хмурится. Просится выйти у учителя и со спокойной душой упиздовывает с математики, показав Кейске язык. Тот в ответ показывает фак — сидеть и тухнуть в математических формулах одному ой как не хочется. А Чифую похуй, он может быть заболел и ему нужен отдых и покой. Идти к медикам не хочется — лень тащится на первый этаж с четвёртого, к тому же это просто горло...       Приступ сильного кашля сотрясает Чифую в коридоре, внезапно, как обрушившаяся волна. Перекрывает доступ к кислороду, когда пытаешься вздохнуть, но выходит лишь сиплый вдох. Кажется, он может выблевать собственные лёгкие.       Мацуно прикрывает рот рукой, чувствуя как глаза слезятся, а кашель не прекращается. Толкает плечом дверь ближайшего мужского туалета и склоняется над раковиной, до побеления вцепившись холодно-потными пальцами в края раковины. Может всё-таки и вправду заболел?       Грудь жжёт, режет, колет где-то внутри, скапливается тяжесть, распирающая глотку, трахею. Чифую отхаркивает сгусток крови, наконец жадно вдохнув. Спина покрывается холодным потом, а сердцебиение заглушает все посторонние звуки. Только гул крови в ушах и собственный пульс.       Тук. Тук-тук.       Тук.       Мацуно напряжённым взглядом сверлит красное пятно на безупречно чистой раковине. Чувствует, как липкий холодный страх забирается под кожу, не давая сдвинуться с места. Взгляд и мысли мечутся, сталкиваются с друг другом, пока Чифую лихорадит непонятно от чего: то ли и вправду заболел, то ли так сильно охуел.       Осторожно макает подушечками пальцев в красное, ощущая что-то твёрдое. Поворачивает кран и напором воды смывает кровь, оставляя лишь мелкий бутон цветка на дне слива. Дрожащими пальцами берёт его в ладонь, поднося ближе к лицу.       Белая хризантема.       Видимо сразу на его могилу, не иначе.       Какое всё-таки блядство.

* * *

      Чифую проводит в уборной ещё минут десять, склоняясь над раковиной в позывах рвоты и кашля, вблёвывая особо крупные бутоны. Обессиленный прислоняется горячим лбом к холодному забрызганному зеркалу, осторожно дыша, когда очередной приступ успокаивается.       В голове пусто. Он бессмысленно смотрит на кровавые цветы, экспрессивно марая подушечками пальцев девственно белую раковину, оставляя разводы. Сил уже ни на что не осталось.       Зайди кто-нибудь сейчас в мужской туалет, то наверняка бы охуел. Чифую вот, если честно, всё ещё охуевает.       Выжидает. Минуту. Две. Пять. Приступ не повторяется, видимо окончательно сошёл на нет. Мацуно аккуратно отрывается от раковины, смывая с неё кровь, слюну, свой разум. Остаются лишь хризантемы, которые не протискиваются в слив. Чифую собирает их и выкидывает в мусорку под раковиной — никто ничего, впрочем, не заподозрит. Решат, что кто-то выкинул букет, не более. Но он то знает, что выкинул что-то большее — боль, влюблённость свою ёбанную, собственную жизнь. Сгребает её мокрые тяжёлые сгустки с раковины и выбрасывает, как ненужное, глупое, безобразное. Сердце болезненно плюхает в груди, сжимается, болит.       Ополаскивает лицо, слегка похлопав по побледневшим щекам. Хрен разберёшь: его то морозит, то бросает в жар. Вываливается из туалета, чувствуя как слабеют ноги, руки, мысли. Надеется, что его не потеряли.       — Мацуно-кун, с тобой точно всё хорошо? Где ты так долго был? — учитель прерывается, замерев на решении какого-то примера. Заглядывает в глаза, пытаясь там найти ответы на свои вопросы. Чифую слегка стыдливо прячет свои холодные голубые льдинки — Баджи уверяет, что его глаза точно такого же цвета, как и застывшее озеро. Прячет правду, прячет циферблат в его крови, с каждым биением сердца отсчитывающий время до нуля. С такими крупными цветками хризантем не проживёшь больше полутора месяцев — Чифую знает, Чифую как-то в манге такое читал. Неловко мотает головой, проходя в класс и плюхаясь за свою парту, на ходу придумывая какую-то отговорку:       — Всё хорошо, просто давление немного поднялось. Медсестра мне дала таблетку, скоро полегчает, — и всё. Мацуно опирается подбородком на руку, уставившись в окно на заснеженный школьный двор. В отражении ловит недоумевающий взгляд Баджи. Игнорирует его, просто прикрыв глаза.       Абонент не в зоне действия сети. Попробуйте перезвонить позже.       Чифую просто надо немного подумать, немного поразмыслить над смыслом своей жизни. Времени у него резко осталось не так много. Вот он и думает на протяжении остальных уроков — вытянув руки и улёгшись на парту, играет с браслетом на своей руке, перебирая тёмные бусины. Бусины складываются в ненавязчивое «friends», а сам браслет ему подарил Баджи, решив, что это очень круто — иметь парные вещи. У самого Кейске такой же на левой руке. И вправду ведь круто. Изначально бусинки были перепутаны и Чифую ломал голову, что же это за шифр такой. Чуть позже проклял Баджи с его знанием английского и переставил бусины в правильном порядке. Сейчас, чёрные кругляшки выглядят слегка потрёпанно, а буквы наполовину стёрлись — слишком уж он затаскал браслет.       Задумчиво развязывает узелок и снимает несколько бусин с нити. Прячет их в карман, потом снова завязав узелок. Блеклое «end» поблескивает в свете ламп и будто кричит всем о своём существование, обвивая запястье Чифую, а кажется, будто его шею, сжимая крепко, до боли. Конец. Конец всему: жизни его никчёмной, силам.       Под конец уроков Баджи как всегда подходит к его парте, уперевшись руками в столешницу с извечным вопросом:       — Пойдём сегодня ко мне есть лапшу? — да и ещё раз да. Хоть вечность целую — Чифую никогда не надоест делить заварную лапшу напополам с Кейске. Главное, чтоб он об этом не догадался. Чифую же не выглядит как тот, кто весь учебный день ждал этого вопроса?       — Ещё спрашиваешь, — Мацуно перекидывает сумку через плечо, всё ещё нервно дёргая браслет на голом запястье. Он жжёт руку, жжёт его кожу, выедая слова. Чифую резко хочется накинуть пиджак, чтобы скрыть невидимые слова, но даже в холода он никогда не носит зимнюю форму. Весь год таскается в летней рубашке с короткими рукавами, предназначенной для жаркого и душного сезона дождей. Ему ничуть не холодно, а Баджи, наоборот, мёрзнет всегда, кутается в шарф, свитер и огрызается, становясь ещё раздражительней от холода, но Чифую не привыкать. Даже если капитан говорит: «Заткнись, ты меня достал», обычно это значит: «Мне тяжело, давай помолчим». И они молчат — идут до дома в полной тишине, а Мацуно по дороге успевает пинать ногами камушки и гладить всех встречных котов. В конечном итоге Баджи не выдерживает и присоединяется к нему. Домой они приходят все в кошачей шерсти и на час позже положенного — дорога от дома до школы занимает всего пятнадцать минут, если не отвлекаться. Но не отвлекаться у них получается примерно никогда. Прискорбно, но Чифую вовсе не грустно.       — Тебе хуёво? — Баджи переобувается, оперевшись на шкафчик. Мацуно задумывается. Как ему должно быть, если он где-то во время решения квадратных уравнений узнал, что скоро помрёт? Не очень, наверное. И уравнения эти ёбаные он вовсе не понял, пока думал о том, что скоро сдохнет.       — Всё окей, — лениво наматывает шарф на шею, противясь желанию замотать его потуже и сдохнуть прямо тут, не дожидаясь месяца.       — Значит хуёво, — назидательно замечает Баджи и у Чифую уже нет сил спорить с ним — Кейске слишком проницателен, когда дело касается его зама, или это Мацуно такой прозрачный в своих чувствах и эмоциях?       Они снова идут домой в молчании и под ногами только скрипит снег. На этот раз помолчать хочет сам Чифую, Баджи негласно поддерживает сложившуюся тишину. Мацуно лишь думает кто? Кто, мать его? В кого он успел влюбиться?       Бездумно ковыряет коросту на костяшках покрасневших пальцев и перебирает в уме имена. Его бывшая одноклассница? Была милой девчонкой, вечно душившейся какими-то ягодными духами, и вроде симпатизировала самому Чифую, но полгода назад переехала в Йокогаму. Её имя стёрлось из памяти, оставшись клубничным послевкусием на губах. Соседка из квартиры напротив? С яркими красными ногтями и смешным брелком в виде аниме-персонажа на телефоне. Мацуно даже давал ей почитать несколько томиков своей манги. Кажется, она до сих пор их не вернула, хотя прошло несколько месяцев...       — О чём задумался? — Баджи не может пройти мимо чёрного кота с хитрыми щёлками жёлтых глаз. Кот мурчит, ластится, но явно не бездомный. Чифую также хочет, чтоб его погладили по голове, объяснили что к чему и успокоили. Он в полной растерянности.       — О девчонках, — совершенно честно и прямо. Пускай Кейске делает с этим ответом всё, что пожелает нужным, Чифую похуй. Чифую хочет завалиться в ближайший сугроб и умереть. Отстранённо замечает, что у него какое-то слишком упадническое настроение. Оно с обрыва упало на самое дно. Вот и лежит там разбитое, поломанное, истекающее грустью и печалью. Рядом где-то лежит Чифую в море белых хризантем. Они его душат, расцарапывают горло шершавыми лепестками до крови, нисколько не жалеют. И девчонки Чифую тоже не жалеют, заставляют давиться этими грёбанными хризантемы. Совершенно нисколько не любят его самого. А он ведь кого-то получается любит, правда сам не знает кого. Кого-то безликого, безымянного и беспощадного. Разве можно в такого человека влюбиться? Вот и сам не знает, какого чёрта это произошло с ним.       — А что с девчонками? Влюбился что ли? Смотри, не начни цветы выблёвывать, — Баджи последний раз проходится по шерсти кота, и поднимается с корточек, оскалившись в улыбке. Кейске шутит, а Мацуно умирает со слабой ответной улыбкой, нервно хихикнув и думая, что Баджи Кейске попадает дротиком прямо в цель, даже с завязанными глазами.       — Да, действительно, — и всё. На этом их разговор оканчивается, потому что в Чифую летит снежок, обдав колючим холодом лицо, и на секунду заставив задохнуться. Мацуно такого простить не может, так что приходится подняться из моря хризантем, отряхнуться и зарядить в клыкастую улыбку Баджи в ответ.       За шиворотом обжигающий снег, а в волосах снежинки и мороз. Чифую заваливает Кейске в сугроб, усаживается сверху, придавливая, чтоб не убежал, и видит в знакомом раскрасневшемся лице что-то ещё. Сердце успевает пропустить удар, прежде чем Мацуно, загребает снег из ближайшей кучи и не сыплет его Баджи прямо на лицо. Баджи придурок, пускай жрёт снег.       Незаметно для себя, Чифую и сам забывает про хризантемы и end, обжигающее его руку. Чифую забывает всё, даже собственное имя, помнит только чужую улыбку, игривый взгляд, холод, заставляющий задыхаться и непереносимый жар, стоит столкнуться лбами.       На самом деле Чифую кажется начинает что-то понимать, может быть даже раньше, чем окончательно осознает это.       Но молчит, топит эту мысль где-то в глубине разума, не давая ей пустить корни глубже.       Нет, фигня всё это. Быть такого не может.

* * *

      Баджи думает, что это странно. Что каждый раз, как не придёт к Чифую в гости, у него на столе лежат свежие бутоны хризантем. Свежие бутоны среди лютой зимы. Что каждый раз Чифую всё бледнее и бледнее, сливаясь по цвету со снегом за окном. Ничто из этого Баджи не нравится.       Когда Чифую уходит, чтобы принести им горячий чай, Кейске подхватывает ближайшую хризантему и вертит в руках, разглядывая. Зачем они здесь? Зачем занимают всю комнату Чифую?       Когда Мацуно входит, то его взгляд тут же трескается и рассыпается вдребезги, стоит заметить Баджи, окружённого ёбанными хризантемами. Крепче вцепляется пальцами в горячие кружки, не обращая внимание на то, как кипяток обжигает кожу. Ноги едва держат, так что Чифую незаметно приваливается к стене, не доверяя себе. Ничему уже в этой жизни не доверяя.       — Кто тебе столько цветов дарит? Девчонка что ли? — Кейске шутит, пряча неприятное свербящее в груди чувство. Он и не знал, что у Чифую есть девушка.       — Ну типо, — Мацуно падает на ковёр, поджав под себя ноги и пихая Баджи его кружку с чаем, тут же отпивая от своей, обжигая израненное горло кипятком. Морщится от боли, но молчит. «Кто тебе столько цветов дарит?». Чифую отводит взгляд: «Ты». Но слова не срываются с губ, повисая на кончике языка, изматывая нервы. Баджи бы его не понял, сказал бы, что это всё хуйня, что надо просто подойти и сказать: «Я тебя, нахуй, люблю». Не может, когда между ними встали белые хризантемы, затыкая Чифую рот и отвлекая взгляд Баджи.       — А я и не знал, что у тебя девушка, — Мацуно очень хочется добавить, что он тоже. Но в последнее время он может только молчать и лгать. Ложь его сверкает в воздухе, как первый звенящий снег на морозе, тая горьким послевкусием. Уж лучше это, чем правда скрючившаяся уродливым кровавым сгустком в углу подсознания. Только Баджи всё видит: искры лжи, разбитые улыбки, но тоже молчит. Правду только не видит.       В последнее время у Кейске только одно желание — встряхнуть Чифую за плечи и спросить: «Какого чёрта?!». В последнее время Мацуно выглядит как смертельно больной. Кто-нибудь подключите его к аппаратам, воткните иглу капельницы и закачайте в опустевшие вены раствор под названием жизнь. Но Баджи нихуя не врач и единственное, что он может — быть собой. И сейчас ему не нравится, как Чифую бледнеет на фоне белых хризантем, они словно всю жизнь из него высасывают, забирают в свои пышные соцветия. Безрассудство и спонтанность — единственное, что есть у Баджи.       — Какие отвратные цветы, век бы их не видел, — Мацуно даже не сморщился от этих ядовитых слов. Выглядит всё таким же умирающим и понурым, будто вот-вот упадёт и заснёт. — Тебе ещё не надоели эти хризантемы?       — Надоели, блять, — слышится тяжёлый вздох. Баджи поднимается с пола и распахивает настежь окно в комнате Чифую. Тот резко встрепенулся от ледяного ветра и холода, посмотрев на друга охуевшими глазами. Кейске же подхватывает охапку цветов со стола и, перегнувшись через подоконник, выкидывает бутоны на улицу, давая им разлететься по всему двору, оседая белыми лепестками на такой же белый снег, чем-то напоминая снежинки. — Идите нахуй и никогда больше не появляйтесь! — кричит Мацуно, пихает Баджи в плечо, заставляя немного отодвинуться и освободить места у окна. Чифую с какой-то отчаянной истерикой выхеривает все цветы из окна, совершенно не обращая внимания на сквозящий мороз и холод, на негнущиеся пальцы и мурашки, бегающие по коже. Кейске застывает, думая, что никогда не видел друга таким отчаявшимся. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — Мацуно со злостью выкидывает из комнаты последний бутон, жадно вздохнув обжигающий мороз, дерущий глотку. Воет от непонятной боли, разъедающей где-то внутри, невидимой для окружающих, склонившись у распахнутого окна и пряча лицо в длинной растрёпанной чёлке. Плечи подрагивают и непонятно от чего: от холода или от рыданий. Резко вскидывает взгляд и чуть не сигает в открытое окно — благо тут второй этаж и рядом Баджи. Хватает неудавшегося самоубийцу за ворот, оттягивая подальше и захлопывая окно. Тут чертовски холодно, а Чифую хоть бы хны. — Я так ненавижу блядские хризантемы, ты бы знал... — уже тише шепчет Мацуно охрипшим от крика голосом, скрючевшись на полу и обняв себя за плечи. Он снова в этой своей тонкой футболочке с короткими рукавами.       — Я знаю, Чифую, — Баджи подхватывает плед и заматывает им парня. Немного думает и стаскивает с кровати подушку, кинув её на пол рядом. Сам плюхается тут же, обхватив Мацуно за плечи и утягивая на себя, заставляя улечься на ковёр рядом, положив голову на подушку. Чувствует, как Чифую бьёт крупная дрожь и прижимается к нему ближе, притягивая в объятия. Кейске тоже холодно, но он не обращает на это внимания, задумчиво положив подбородок на чужую макушку и пытаясь согреть продрогшего друга своим теплом. — Поспи, тебе полегчает, — Мацуно в ответ бормочет что-то невнятно, поёрзав под пледом. Истерика стихает, сходит на нет, как отступающие волны цунами, и через полчаса Чифую погружается в крепкий сон, поджав ноги к животу и прижавшись ближе в поисках тепла.       Баджи не спит, напряжённо смотря на слово «end», бусинами сверкающее на запястье. Кажется, он что-то начинает понимать в этой жизни. На самом деле он многое не понимает: квадратные уравнения, японский, грёбаную биологию. Не понимает поэтов средневековья и их тупые хокку. Но в одном он уверен точно — Чифую он понимает на все сто. И то, что сейчас он осознаёт, ему не нравится.       Совсем не нравится.

* * *

      Чифую уже полторы недели не появлялся в школе. Одни говорят, что он заболел, другие, что опять начал прогуливать школу. Баджи бы поверил тому, кто сказал, что Чифую Мацуно уже как неделю мёртв, потому что выглядел он слишком плохо. А вообще, много что говорят. Бывает хорошее, но в основном плохое. Иногда спрашивают у Кейске, что случилось с Мацуно, но он молчит — говорить нечего, он и сам не знает.       Уже ничего в этой жизни не знает. Знает только, что такими темпами Чифую проболел собственный день рождения и что через пару дней Рождество, и на улицу вывалятся отвратительно-счастливые парочки, чтобы пожрать куриных крылышек и помиловаться друг с другом вдоволь. Баджи хотел позвать Чифую вечером на Рождество позапускать фейерверки на крыше их дома и может быть тоже сходить в KFC и пожрать крылышки. Не так как другие с излишней слащавостью и сопливостью. Чифую бы всё понял и согласился бы. Чифую один так умел понимать, всё, что Баджи сказать не мог. Жизнь обделила Кейске умением выражать свои чувства словами через рот. Он даже с дуру Мацуно всегда говорил, что надо просто подойти и сказать: «Я тебя, нахуй, люблю», и это было бы самое красноречивое признание от Баджи Кейске. Чифую эти слова всегда понимал, всегда переводил с тайного шифра слово в слово: «Ты для меня самый близкий человек и я люблю тебя больше всех на свете». Баджи готов всю жизнь восхищаться этой способностью Чифую.       Но сейчас никто не может перевести «Отьебитесь от меня, я не знаю, что с Мацуно» в «Я не знаю, что с ним и очень за него переживаю». Кейске просто опять сам всё берёт в свои руки и после школы стучится в дверь квартиры Мацуно. Знает же, что сейчас мамы Чифую нет дома и дверь скорее всего откроет сам Чифую. Больной или здоровый, но откроет.       И вправду открывает. В своём самом тёплом свитере с котиками и в шерстяных носках. Кожа сейчас по цвету одинакова со снегом и белыми хризантемами. Губы сухие и потрескавшиеся, глаза потухшие и разбитые. Всё ещё напоминают две льдинки.       Чифую молчит и Баджи тоже поддерживает его в этом молчании. Сам без приглашения заходит в квартиру, занося с собой зимнюю свежесть и мороз, занося жизнь и запах бумаги от школьных тетрадей. Разувается, пока Мацуно запирает дверь и бредёт в свою комнату, слегка придерживаясь за стены.       Баджи заходит следом, а когда переступает порог комнаты, то замирает. Белые хризантемы, кажется, покрывают все горизонтальные поверхности, кроме ковра и части пола. Чифую оседает где-то посередине комнаты, на единственном небольшом участке свободном от проклятых цветов. Сидит, понуро опустив голову и даже не смотрит на Кейске. Шепчет только шелестяще себе под нос едва слышное:       — Сжечь бы тут всё и меня заодно.       «Нахуй всё в огонь», — мысленно соглашается Баджи, усаживаясь рядом и поджимая под себя ноги. Внимательно осматривает учинённый цветами бардак, а потом находит ладонь Чифую и осторожно сжимает её в своей. «Ты только держись, я с тобой», — посылает тайные мысленные сигналы, зная, что Чифую всё поймёт, всё переведёт и осознает. Это Баджи поломанный, не умеющий выражать свои чувства, а Чифую прекрасный, всё на свете понимающий.       — Говорят, ты заболел, — Баджи прислоняется спиной к спине Чифую, затихая, прислушиваясь к его дыханию. Оно сиплое, затруднённое. Кейске как-то смотрел «Звёздные воины» и с уверенностью может заявить, что Чифую дышит как Дарт Вейдер, только тише.       — А ты сам как думаешь? — Мацуно свою руку из руки Баджи не выпускает. Сидит сгорбившись и прикрыв глаза. На самом деле Баджи не знает, но думает, что глаза он всё-таки прикрыл.       — Думаю, что ты умираешь, — говорит это на ухо, почти шёпотом, слово поведал тайну, которую не следует слышать никому. На самом деле Кейске просто боится своих слов. Боится, что они правдивы. Сердце стучит в груди сильнее, пока Баджи мучительно умирает, разваливается на осколки в течение каждой минуты, проведённой здесь.       — Ты прав, — фразы короткие, сухие, колющие. Колющие прямо в сердце Баджи и звучащие, как объявление мировых войн человечества. Сейчас Кейске действительно рад, что они сидят спиной друг к другу, и Чифую не видит, как всё внутри у него обрывается. Крепче сжимает в своей руке чужую ладонь, будто она может вот-вот растаять, проскользнуть сквозь пальцы, раствориться.       — Я хотел услышать другой ответ.       — Я тоже, — и снова молчание. Хотелось бы завернуться в эту сладкую приятную ложь, поверить в лучшую выдумку, но Чифую не может врать о таком. Обо всём врать может, но только не об этом, только не Баджи. Вот и сидят, молчат, думают. Чифую мечтает только дожить до Рождества и отпраздновать его вместе с близкими. Свой день рождения он уже проебал, валяясь в кровати с дикой ломкой и температурой, задыхаясь хризантемами. Баджи же мечтает о том, чтобы никаких цветов и в помине не существовало. Потому что они разрушают, причиняют боль, убивают Чифую.       Грёбаные растения.       — Скоро Рождество. Пойдём вечером запускать фейерверк и петарды? — немного помолчав, предлагает он. Не мусолит эту тему смерти и жизни, не восклицает, не причитает, а просто принимает к сведению, переживая где-то внутри себя, и Чифую ему за это благодарен.       — Меня мама не отпустит, — и вправду не отпустит. Всё волнуется, переживает и кажется начинает что-то подозревать. Чифую её в свою комнату уже неделю не пускает — говорит, что там рассадник всех болезней, и он не хочет, чтобы мама заболела, только зайдя туда. Женщина пока неохотно подчиняется уговорам сына.       — Я тогда тебя выкраду незаметно через балкон, хорошо? — спрашивает так искренне с надеждой, как ребёнок у родителей спрашивает с верой в чудо.       — Хорошо, — выдыхает Чифую, кивая и сжимая ладонь Баджи в ответ. Так родители уверяют своих отпрысков, что Санта Клаус существует, и чудо обязательно произойдёт. Вот только чудеса в обычной жизни редко случаются, и Баджи знает об этом не понаслышке, сидя сейчас с разбитым сердцем.       Цветы они сжигают у Чифую на балконе. Складывают в одну большую кучу и поджигают. Мацуно сидит в куртке, время от времени заходясь в кашле и пристально наблюдая. В глазах его отражается кострище, и огонёк зловеще пляшет на льдинках, сверкая знаменем анархии, знаменем первой крови на снегу и разрушенной цивилизации. Чифую вообще как зима. Как самая холодная и жгучая зима в жизни Кейске. Баджи в одном школьном пиджаке сидит рядом, обнимая Чифую со спины и чувствуя руками каждый его вздох и выдох, чувствуя как грудная клетка сначала расширяется, наполняясь воздухом, а потом вновь опускается, сипло выталкивая из себя остатки кислорода. Это мерное горячее дыхание слегка успокаивает Баджи, но держит в напряжении, заставляя вслушиваться. Дышит ли ещё Чифую или уже нет?       Пока дышит, и это заставляет его ликовать, радоваться про себя незаметно, тайно. Ритмом своего сердца передавать Мацуно тайные сигналы, послания. Быть может он что-то поймёт в этих лихорадочных, хаотичных биениях. Быть может он поймет, что...

* * *

      К половине одиннадцатого Баджи умудряется спуститься с пятого этажа на балкон Чифую. Скребётся в окно, пока шторы не распахиваются и не выглядывает бледное знакомое лицо. Мацуно выходит к Баджи через пять минут в пальто и шапке.       — Я готов, можешь начинать похищать меня, — сообщает Чифую хриплым сорванным голосом. Горло кровоточит, болит, простой приём пищи вызывает невыносимую боль, поэтому Мацуно почти не притрагивается к еде уже неделю, ссылаясь на свою болезнь, а мама только вздыхает и качает головой. Простые слова даются ему с трудом, а каждый глубокий вздох отдаётся раной, отдаётся мучениями. Мацуно думает, что ему осталось недолго. Может протянет до Нового года, может прорастёт букетом хризантем раньше. Баджи это тоже знает, носит тяжесть этого знания на себе, но ничем не показывает, и Чифую ему благодарен за это. Слёзы — последнее, что он хотел бы видеть сейчас от своих близких.       — Ну тогда пошли, — Кейске смеётся искренне и как в последний раз. Чифую тоже, но для него это и вправду в последний. План тупой, но рабочий, впрочем, как и всегда. Они просто спрыгивают с балкона в мягкий сугроб — падать не так уж и высоко. У Баджи уже в руках фейерверк, который ему каким-то чудом продали, а в карманах петарды и бенгальские огни. Они заходят в подъезд и поднимаются на крышу. Морозный ветер обдувает со всех сторон, пока снежинки неторопливо падают, продолжая в воздухе свой последний вальс. Огни яркого Токио тут и там загораются на горизонте, встречаясь с силуэтами тёмных небоскребов. Отсюда с окраины мегаполиса их трудно разглядеть.       — Красиво, — замечает Чифую, когда они сидят на крыше, задрав головы и наблюдая за рассыпающимся снопом искр и огоньков фейерверков.       — В этом году даже не палёный, — соглашается Баджи, кивнув. А потом достаёт из кармана пачку бенгальских огоньков и даёт Чифую сразу пять штук, по очереди их поджигая. Бенгальские огни в их руках искрятся не хуже фейерверков и улыбок, водопадом звёздочек опадая на землю. Они так и стоят там ещё с полчаса, пока не истрачивают весь запас, случайно уронив одну из петард вниз. Слава Богу взорвалась она не на чьём-то балконе. — Помнишь, как мы в прошлом году запускали фейерверки во дворе, и один улетел в чью-то машину? — с улыбкой спрашивает Баджи, заглядывая за край крыши, пристально всматриваясь вниз в поисках возможных последствий.       — Конечно, как такое забыть? — Мацуно отвечает ему лукавой хитринкой в глазах, и оба в этот момент забывают что-то важное, что-то разбивающая обоим сердца. — Я в следующем году был бы не прочь повторить этот трюк. Было весело убегать от матерящихся соседей, — его улыбка искрится, но спустя секунду трескается, разбивается и опадает крупными осколками. В следующем году... Парни застывают, молчат, вновь коснувшись темы, которую так настойчиво пытаются избежать. Неловко топчутся, отводят взгляды, пока Баджи шумно не выдыхает, схватив Чифую за руку и поведя прочь с крыши:       — Пошли погоняем на байке.       Чифую не может выразить Баджи всю благодарность за эти слова, когда Кейске заводит свой мотоцикл, а он сам присаживается за водителем, для надёжности оперевшись на багажник позади себя.       — Куда поедем? — куда угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от этих чёртовых хризантем. Увези меня на край света, на Северный полюс, там где никогда не растут цветы, где не зеленеют деревья, туда, где всегда зима. Однако вслух вместо всего этого Чифую произносит только хриплое:       — Хочу потеряться, — а сам Баджи теряется в этой улыбке на тонких обветренных губах.       — Как скажешь, — Кейске всё с полуслова понимает без лишних уточнений и слышится рёв заведённого байка, заставляющего азарт разлиться в крови обоих. Никто из них не собирается надевать шлем, и они стартуют как очумелые, входят в виражи, резкие повороты, мчатся по городу, пока огни фонарей и вывесок сливаются в одну яркую полосу, пока все мысли превращаются в бесконечный безумный поток, окончательно выветрившись из головы.       Чифую задыхается и в кой-то веке не от чёртовых хризантем, а от радости. Не сдерживается и кричит, кричит от переполнявших его последний месяц чувств и эмоций, выпуская их наконец. Баджи поддерживает этот его крик свободы, крик ни о чём и обо всём одновременно.       Они гоняют до тех пор, пока машины и прохожие не начинают редеть, время нового дня близится к часу ночи, а глотки обоих сорваны от крика. Припарковываются в каком-то тихом спальном дворике. Баджи пытается отдышаться, пока Чифую прислоняется к ледяным железным перилам, наполовину усаживаясь на них и шмыгая носом.       — Тебе легче? — спрашивает Баджи. Из его рта вырывается облачко пара, тут же тающее в воздухе. «Тебе полегчало, тебе помогла мототерапия?».       — Да, намного, — Чифую кивает, чувствуя, как пальцы леденеют от холодного металла перил. Снова молчат в темноте и тишине зимней ночи. Кейске подходит ближе, ловит его правую руку и закатывает рукав куртки Мацуно. Находит там браслет со словом «end» и долго разглядывает чёрные бусины и буквы на них. Потом что-то достает из своего кармана и надевают на руку Чифую другой браслет.       — Это подарок, — поясняет Баджи. Мацуно с интересом рассматривает красную нить браслета, так ярко выделяющуюся на бледном запястье. Рассматривает белые буквы, складывающиеся в простецкое «life», складывающиеся в такую незамысловатую, но одновременно сложную жизнь. Их жизнь. Чифую улыбается.       А потом неожиданно чувствует подкатывающиеся к горлу бутоны хризантем. Долго кашляет, пока не выхаркивает на ладонь цветок с бледными лепестками, измазанными в крови. Его ладонь с хризантемой дрожит, трясётся, а Баджи смотрит с болью и лёгким удивлением в глазах. Он догадывался про это, но до последнего не хотел верить.       — У меня нет для тебя подарка, Кейске. И девушки у меня тоже нет, — в глазах застывшее озеро и надтреснувший лёд. В слабой усмешке вся боль этого грёбаного мира и одновременно с этим вся любовь. — Влюблённость ёбаная у меня только есть и чувства отвратительные, мерзкие, что ты бы блеванул, узнав о них раньше. И всё это тебе, — вкладывает бутон в чужую ладонь и утирает капельки крови с губ. Горло ноет, болит от криков и очередных хризантем. — Ударь, тебе полегчает, — обещает с такой улыбкой на губах, словно уговаривает больного поесть немного. Заботливой и нежной.       Баджи ошалело молчит, а Чифую ждёт непонятно чего: удара или мата. А может и того, и другого одновременно. Кейске роняет из руки бутон и, он тяжёлым кровавым сгустком плюхается на белый снег. Потом склоняется над Мацуно подойдя ближе и Чифую затаивает дыхание, ожидая боль. Физическую и желательно посильней, чтоб она хоть как-то заглушила боль душевную от отказа. Зажмуривается на мгновение.       Однако вместо удара, чувствует чужое горячее дыхание и губы на собственных губах. Баджи целует его нежно, аккуратно положив ладонь на бледную скулу и поглаживая пальцем кожу. Чифую задерживает дыхание, застывает, не решаясь двинуться, открыть глаза. Думает, что только шевельнётся и этот мираж, этот прекрасный сон рассеется в предрассветной дымке, словно призрак.       Когда Кейске на секунду замирает, чувствуя, что Чифую не отвечает, и думая, что может быть сделал что-то не так и поступил глупо, то Мацуно крепко вцепляется пальцами в его плечи, наконец отвечая с жаром, с каким-то отчаянием и подступающей истерикой. Отвечая на грани слёз и криков.       Может рождественские чудеса всё-таки существуют?       Задыхается, чувствует как обжигающие слёзы всё-таки скатываются по щекам, отрывается от губ, чтобы через секунду снова припасть к ним и никак не желая останавливаться, вдыхая чужой запах с нотками одеколона и чувствуя, как волосы Баджи щекочут ему лицо. Кейске лишь склоняется ближе, нависая, почти наваливаясь, и оба они в конечном итоге переваливаются через перила, рухнув в сугроб спиной. И Чифую лежит, бездумно ощущая как мягкие снежинки припорашивают его волосы и лицо, а дышать неожиданно становится легче, словно камень с души. Баджи лежит, навалившись на него сверху, приложив ухо к чужой груди и вслушиваясь в чужое дыхание, сердцебиение, в ритм жизни.       — Никогда, блять, больше не дари мне ёбаные хразантемы. Слышишь, никогда, — выдыхает Баджи, прикрыв глаза и думая, что ему очень нравится лежать на Чифую вот так и слушать его жизнь. Век бы так лежал.       — Я тебя, нахуй, люблю и ничего не могу с собой поделать, — Чифую улыбается, и они оба заливаются смехом. Ржут как два придурка посреди ночи в чужом дворе лёжа в сугробе.       — Я тебя, нахуй, тоже, — Баджи замолкает, отрывается от чужой груди и просто вглядывается в родное лицо, не в силах сдерживать улыбку.       — Я чуть не помер, пока дожидался этих слов, — Мацуно с облегчением выдыхает, ёрзая и поудобнее устраиваясь в сугробе, слегка ворча.       — Прости, прости, мы просто придурки, нам можно, — извиняющимися поцелуями покрывает раскрасневшиеся то ли от холода, то ли от счастья щёки Чифую. Тот смеётся, а потом слегка вскрикивает от неожиданности, ойкнув, когда Баджи спускается ниже, прикусив бьющуюся жилку пульса на его шее — Кейске всё никак не может поверить, что Чифую будет жить, что Чифую не будет умирать на его глаза. Мацуно сглатывает, ощущая как чужой язык проходится по коже, а сердце начинает биться предательски быстро. Чифую выдыхает клубы пара и поднимает взгляд к сияющим белым звёздочкам на тёмном полотне ночного зимнего неба. Потом скашивает взгляд на чужую тёмную макушку.       — Кейске, мы обязаны сжечь все цветы на свете к чёртовой матери.       — Конечно, с тобой хоть завоёвывать всю Европу.       Может завоевать всю Европу им и не светит, но для начала пожалуй стоит разобраться со всеми недосказаностями и чувствами, искряющимися и пылающими между ними жаром на щеках и горячей кровью в артериях. Жаром жизни и горячими поцелуями, заставляющими ноги приятно слабеть и отпугивающими весь холод зимы. Теперь им не страшные жесточайшие морозы.       Но цветы всё-таки сжечь стоит.       Обязательно как-нибудь потом они этим займутся где-то в перерывах между домашкой по математике и жаркими касаниями.       Времени у них теперь предостаточно, даже фейерверк в следующем году смогут запустить в чужую машину.       Надо только вовремя закрывать окна и потеплей одеваться зимой. И говорить вовремя надо. Всё, что чувствуешь и думаешь. Говорить вовремя и нужным людям.       И времени будет охуеть как много, закачаешься.       Проверенно лично Чифую и Кейске.       Можете довериться, это уж точно.