Тарталья - художник, Чжун Ли - картина.

      Дрожащими руками выводятся первые линии на холст. Как всегда начало даётся сложно, но вскоре умелые руки продолжают вести линии на холсте, карандашный грифель ещё не стерся до конца и даже не побледнел, а краски уже ложились на грязно-белый холст. Художник, который пишет яркими цветами на пустом и бездушном холсте. Мазок за мазком. Аккуратные, но в то же время небрежные движения руки и на холсте появляется что-то смутно похожее на лицо. Ещё пара мазков. Заметны легкие очертания глаз. Ещё несколько штрихов, пара шагов назад. Холст, окинутый взглядом голубых глаз, все ещё был бездушен, как и большинство картин в этом огромном доме. Мускулистая рука, коснувшаяся рыжих, растрепанных волос. Пальцы в окрашенные разными цветами коснулись кожи головы, после чего снова взялись за кисть. Смешивая, несколько цветов на и так грязной и старой палитре провел кистью по руке, сравнивая. Аккуратно очерчивая губы на холсте снова отстранился. Наклонив голову, осмотрел работу, после снова принялся за краски. Выделяя скулы, подчеркивая нос, художник продолжал творить. Смена цветов. С бледных и молочных на грязные и темные. Руки почему-то дрожат, прическа выходит неаккуратной, но мастеру плевать на это, он продолжает творить, выводя на холсте темно-коричневые линии. Закончив с волосами, снова отошёл на пару шагов и осмотрел. «Чего-то не хватает». Вновь принявшись за работу над волосами, решил изменить цвет концов. Взяв более светлый и теплый цвет, нанёс несколько штрихов легкими движениями. Снова отойдя, только уже подальше посмотрел на картину. В голове пронеслось «глаза, почему он выглядят так сухо?». Художник отложил кисть и прошёлся по мастерской, наблюдая за другими портретами, что были написаны его рукой. В каждом их них была пустота и сухость. Каждый портрет казался не живым из-за глаз. Устало вздохнув, мастер опустился на ближайший стул и запрокинул голову вверх. Немой крик сорвался с уст художника, сильно стиснув зубы и нахмурив брови он согнулся как от неожиданно сильного удара в живот. Злоба на самого себя так и пылала в нём. «Какой я, черт возьми, художник, если не могу сделать картины живыми? Почему они выглядят как бездушные куклы со стеклянными глазами? Неужели я сам такой? Неужели я столь бездушен, что это передаётся и им?» мускулистые руки снова схватились за голову и сильно потянули за волосы, из горла мастера послышался грубый хрип. Художник всегда казался бездушным, что только слёзы, что так внезапно выступили из глаз, сделали из него человека. Сделали его глаза — голубые стёклышки, более живыми и человечными, чем до этого. Мастер просидел так некоторое время, после чего вновь подошёл к картине, глаза все ещё были мокрые от слёз. Снова взяв кисть в руки и выбрав яркий цвет для радужек глаз на рисунке, приступил к работе. Стараясь передать свою жалость к себе в этих глазах он то отходил от холста, то наоборот подходил к нему вплотную. Художника злило то, что ни один из вариантов глаз ему не нравились, он так и не мог передать жизнь, что поселилась в нём в миг, когда слёзы потекли из глаз. Слёзы снова потекли из глаз, жалость боролась со злостью. Парень отшвырнул кисть, что была у него в руке в другой край мастерской, остальные принадлежности тоже были разбросаны по всему помещению, лишь мольберт и холст на нём продолжали стоять там, перед художником. Мастер смахнул слезы и начал просто кричать, кричал долго и неразборчиво пока не охрип, но даже после этого он продолжал кричать, кричал до боли, пока слёзы все катились из глаз. Упав на колени перед холстом, художник упёрся лбом о край мольберта и продолжил тихо рыдать. Прошёл час, два, а может и более. Парень устал: сил продолжать не было — не было желания вообще продолжить заниматься рисованием. «Раз я такой никчёмный, что все мои картины — бездушные, одинаковые пустышки без эмоций, смысл мне продолжать?» Он не хотел даже плакать — вернее, слёзы попросту кончились, даже кричать уже не было смысла — художник знал, что это ему не поможет. Парень вернулся в привычное состояние опустошения, когда весь мир для тебя ничто, и ты для мира тоже — ничто. Мастер понимал, что это лишь усугубляет ситуацию, но он не мог справиться с собой. У него не было тех самых жизненных сил, которых не хватало и на рисунках. Потихоньку осознавая, что лишь это состояние, поглощающее его самого, мешает ему рисовать — он возвращался к своим эмоциям, но, казалось, они уже не были такими тусклыми. У него появилось желание всё изменить. Взглянув на свои мокрые от слез руки, он вспомнил свои картины. «На них ведь не хватает меня, моей частички!» парень тут же подскочил и схватил свои «несчастные» краски с кистями. Мастер, еле дыша, подошёл к тому самому мольберту, что в порыве гнева он оставил незаконченным и лёгкими движениями руки наносил краску на холст. Со временем, картина приобрела свою эмоцию — те самые слёзы несчастного художника-парнишки, но более оживлённые, более трагичные, что буквально вынуждало художника заплакать вновь и самому — он смог передать свои эмоции, смог оживить мольберт. Измученно смотря на картину, художник увидел жизнь, которую хотел передать, опустив голову и уронив кисти, он вновь встал на колени перед мольбертом, после чего снова посмотрел на холст. Мастер дико удивился тому, что мужчина, которого он так старательно рисовал и пытался оживить, теперь улыбался, хотя в самом начале даже намёка на улыбку не было. Слёзы все ещё были в глазах мужчины на холсте, но они уже не были столь печальными и горькими, скорее наоборот, стали светлыми и счастливыми. Мастер невольно улыбнулся. «Все не так плохо, да?» пронеслось у него в голове.