двое из двух

      Иногда ей кажется, что всё началось с нелепого опоздания, когда она перепутала лекции и завалилась к физикам-ядерщикам вместо экономистов и когда ей понадобилось целых семь минут, чтобы понять, что что-то не так.       Она тогда повернулась к сидящему рядом парню и тихо-тихо спросила так: «Ты тоже сейчас ничего не понимаешь или это я туплю?». Он улыбнулся и пододвинул свой конспект, давая ей время. Она тогда собрала вещи и, бросив напоследок что-то в духе: «Это не моя лекция. Это даже не моя специальность», вылетела из аудитории. Он же долго высматривал её в коридорах, громко кидая какие-то шутки про ту ситуацию, а потом… — Слушай, а ты не хочешь? Ну, знаешь, мы могли бы… не знаю… пойти?..       Он очень забавно чешет затылок, прижимая к груди ноутбук свободной рукой. — Да, — она зачем-то делает эту глупую паузу, кивая головой, — да. — Ну, или мы могли бы ещё… да, мы могли бы… типа… — Да, конечно…       Неловкие взгляды, перемешанные с восторгом и этой дикой радостью, которые, казалось, не замечают лишь они двое. — Супер! — Супер?.. — Супер, да. Но не сегодня. Я сегодня занят. — Да, и я тоже! — она тут же отдёргивает себя, стараясь говорить потише-спокойнее. — Ну, дела. — Тогда как-нибудь? — Да, почему бы и нет. Как-нибудь… — Супер.       Она вторит его словам и отворачивается первой, скрываясь в просторах коридора — все уже исчезли, а они только расходятся в разные стороны, улыбаясь как придурки.       …потом было вот это, когда он в итоге пригласил «на кофе» к себе на работу, предлагая объяснить какой-то крутой научный проект, который переплетался с темой её доклада.       Потом она понимает, что он тут не виноват, так как радиоактивный паук укусил её, а не их двоих. Да и туда она полезла случайно, никак не с его наводки.       Странно это, вот так найти себе парня на последнем курсе. Забавно скорее, но так, когда до одури приятно и когда он позволяет тебе танцевать посреди заснеженного Нью-Йорка под «Снеговика» Сии, потому что в интернете было такое видео.       Люси знает уже тогда, что такое — уникально, а когда оно ещё и дарит ей цветы просто так или отправляет ей всяких животных с улиц, потому что они милые или напоминают ему о ней, то ей хватает сил только на то, что закрывать лицо ладонями и кружится по своей же комнате, давя в себе эти писки. Мама удивленно заглядывает внутрь и стреляет глазами, пока она пытается выгнать её, а отец строго намекает на знакомство.       Забавно это, когда тебя появление парня волнует больше, чем тот факт, что ты стреляешь паутиной из рук. Буквально.       Люси также знает, что с большой силой приходит большая ответственность, знает и то, что нельзя получить такие способности за «спасибо», а ещё что ей надо сидеть на жопе смирно и слушаться папочку.       А ведь Люси ещё и знает, сколько времени она потратила на то, чтобы разобраться как именно работают её силы. Впервые это осознание приходит, когда в соседнем от них квартале загорелась многоэтажка — она самолично вынесла с огня четверых людей и получила некрасивый шрам от ожога прямо на правой ягодице. Маме соврала, что случайно прислонилась к утюгу, когда та застукала её посреди ночи возле аптечки. Вопросов было не меньше.       Скорее, для неё это факт — ей дана сила. Та самая способность спасти город, которую она особо и не просила, но всё же. Поэтому она действительно живёт за этим правилом, уже привыкая к тому, что ей время от времени надо зашивать костюм и саму себя, по-живому.       Это странно, когда у тебя полтора метра ростом и почти что сорок килограмм, вначале гулять под ручку с почти двухметровым парнем, разговаривая о всякой ерунде, а уже через несколько часов летать по городу, получая травмы по всему телу.       Но она сама сделала это своим кредо — её отец помогает людям, она ничем не хуже; тем более, когда наконец есть возможность доказать ему, что он правильно её воспитал.       Когда за две недели до выпуска с университета и попытками найти работу её отца пристреливают из-за того, что она банально ругается с матерью из-за каких-то очередных её мелочей, а он просто идёт за ней, чтобы они помирились (а ведь он не раз просил не выходить ночью, зная, что на улицах Квинса сейчас не очень безопасно), ей в голову ударяет осознание: оно беспощадно клеится где-то на черепушке такой апатией, что Люси страшно от того, как долго она сжимает бездыханного отца, всё ещё ощущая его тёплую кровь на своих ладонях.       Тело пульсирует ещё с пару минут, после всё же не приезжает скорая и не забирает его, она же продолжает сидеть на асфальте и рассматривать эти узоры меж пальцев, пока её не поднимают с земли. Тогда просто смотрит на чёрную гладь неба, думая о том, лишь бы не полезли к ней в рюкзак, найдя там маску и не особо понимая в какой момент она упустила это.       Нет даже желания мести. Просто апатия. Бездушная и такая ранимая.       В тот же вечер она собирает вещи и заявляется на порог к Нацу, оставляя мать в одиночестве и понимая, какая же она мразь (неизвестно ещё, про кого из них двоих думала). Домой она возвращается ещё нескоро.       Тогда к ней приходит ясное понимание, что всё не так просто, как хотелось бы: её семья исчезает и теряет своё понятие, впервые открывая ей истину о том, насколько же они обе зацеплены на себе и обижены на её подростковые шалости, она живёт в маленькой квартире в Квинсе, съезжая с родительского дома, а работы всё нет. А ещё Люси избивают чуть ли не каждый день, когда вперемешку с благородными «Это же Человек-Паук!» (потому что не все особо понимают, что под разноцветным трико скрывается девушка, а не низкий юноша), ей прилетает «Сдохни, мразь!» и пару выстрелов где-то возле лица. Нацу отдаляется и боится, когда она по несколько дней оказывается от встречи, ругаясь на регенерацию по чём свет стоит и не желает объяснять откуда у неё синяки по всему телу — приходится на ходу придумывать про бои без правил и ещё какой-то бред из фильмов, понимая, что он не поверит: у него работа в серьёзной компании и почти что отремонтированная квартира в чёртовом Манхэттене, у неё только старые вещи по-объёмней и виновато опущенные в пол глаза, пока он чешет затылок в задумчивости.       Когда за ней увязывается какой-то полицейский и что-то говорит о помощи прямо посреди перестрелки с какими-то почти что мутантами посреди Бруклина, всё идёт ещё дальше, даря ей осознание, что это так долго продолжаться не может. Она звонит ему с ясным понимаем конца, немного икает со страху и только кусает пальцы, пихая свободной рукой перчатки в карманы.       Этот дурацкий бедолага-герой корчится от боли и стонет совсем рядом, пока на них чуть ли не охотятся какие-то твари. И Люси знает, что она не сможет отвести его в больницу, не сможет также и оставить здесь, посреди улицы, прекрасно это понимает, стоя в двух домах от его. — Хей, Нацу, ты дома? — он берёт трубку аж после четверых гудков, пока она пальцами показывает раненому заткнуться и достаёт пару вещей из рюкзака. — Мм, да, я… — разбудила, — что, почему ты звонишь мне?.. Сейчас три часа ночи, Лю, с тобой всё окей? — Да, да, со мной всё в полном. У твоей мамы ночное?       Он молчит с десяток секунд, мыча и зевая, прежде чем проснуться окончательно. — Да, слушай… Почему ты… — лёгкое замешательство. Она чертыхается под нос и пытается приглушить громкие звуки в стороне. Как он вообще не проснулся, если у них в районе происходит такое? — не спишь? Где ты вообще? — Ты не против, если я… — Что у тебя там за звуки на фоне? — дошло наконец. — Я могу заскочить на минутку? Я с другом. — У тебя точно все в порядке? Ты звучишь странно…       Она ещё раз оглядывается на полицейского, потом смотрит в сторону ярких вспышек и людских криков, потом на мягкий свет из окна его дома. — Это немного срочно. — Да, да… Заходи.       Ей тогда хватает одного кивка, прежде чем снять маску и дотащить истекающего кровью полицейского на порог дома.       Когда сразу же после того, как Люси сбросывает звонок, его входная дверь открывается, он всё же понимает, что всё очень и очень плохо. — Твою мать, Хартфилия! Как ты?.. — Его немного подстрелили, но… не думаю, что это впервые. Ты не мог бы помочь? — он переносит тушу на себя, смотря на то, как спокойно она переминается с ноги на ногу и перебирает пальцы рук. Они мотают его бок и Люси говорит что-то о том, чтобы он не вызывал пока Скорую, повторяя о новостях и выключенном свете.       Когда они плюс-минус приводят раненого в норму за минуты две (а Нацу успевает охренеть от её умений в медицине), он буквально оттаскивает её в другой угол комнаты, переходя на шёпот. — Что за херь?! — она закусывает нижнюю губу и виновато пытается улыбнуться, поправляя волосы. — Ты извини, я потом уберусь. — Откуда ты вообще его знаешь?! — он тычет ладонями на тело посреди стола, на следы крови прямо на кухне его матери и пытается увидеть хоть что-то в глазах Люси. — Не думаю, что это… мой секрет? Ну, это не очень честно, раскрывать чужие тайны, — Хартфилия только отшучивается, поглядывая в окна: ей надо спешить. — Ты вообще в своём уме? Что происходит?       Она только разводит руками и нащупывает в карманах толстовки перчатки, оставляя рюкзак на полу. — Мне надо бежать. Я ненадолго. Просто пригляни, чтобы он не умер, окей?       Он хватает её за плечо, чувствует, как напряжены все её мышцы, но только обеспокоено держит за руку, не давая уйти. — Люси, что происходит? Куда бежать? Сейчас три, мать его, часа ночи. — Я знаю. Я знаю, что это всё странно, но, поверь, всё супер. В плане, вот же я, жива-здорова, не так ли? — Что за одежда на тебе? Ты связалась с какой-то группировкой? — Нет, нет, со мной всё в порядке. Я просто бегала. Не успела переодеться. — В три часа ночи? — Я работала, мне надо было немного взбодриться, да и…       Кажется, на соседней улице прозвучал автоматный залп. — Мне надо бежать. Я скоро вернусь. — Люси!       Люси знает, в насколько пиздецовой она ситуации, поэтому только стягивает курточку прямо посреди улицы и кидает где-то там же кроссовки на три размера больше её, надеясь, что их не украдут за время её отсутствия. У неё много дел сегодня, поэтому она и натягивает маску уже привычно-быстро. Даже слишком.       Когда Нацу включает телек и параллельно пытается набрать номер Скорой, он видит, что шумы вокруг — не шутки. Видит и то, как отчаянно Человек-Паук дерётся за жизни других, наблюдая полицейских вокруг.       Это кажется ему странным. Но одновременно с тем слишком понятным.       У Люси же нет времени на странности — она ругается на вертолёты журналистов с федеральных каналов, громко так, до надрыва, но её крики заглушает шум вокруг: также утопает где-то там и боль от света фонарей прям в глаза; линзы ночного видения в маске не помогают.       Она падает на пожарную лестницу какого-то из домов, пока пытается перелететь поближе к происходящим действиям.       Всё тело ноет, буквально горит от того, насколько же её кидают из стороны в сторону, а она только валяется на этой несчастной лестнице, чувствуя, как эти дурацкие кружочки впиваются в кожу; аж до кровоточий. Ей страшно опираться о ладонь, потому что невыносимо вообще хоть как-то работать с миром, страшно и от того, что перед глазами всё плывёт кругами, пока где-то там её пытаются выследить всё те же журналисты. Полицейские, кажется, теперь тоже на них ругаются. В Бруклине сложно драться — здесь домики по два этажа и только этот несчастный ряд многоэтажек меньше пятнадцати метров, поэтому Люси знает, что им надо в Манхэттен, им очень надо к высоткам и местам, где она сможет хотя бы передвигаться с нормальной скоростью.       Ей хватает пары секунд, чтобы прийти в себя и подняться на крышу, следуя за остальными: сзади сирены и мигалки, впереди автоматный залп и гранаты, прямо по асфальту, прямо между криками жителей, выглядывающими из окон, и яркими огнями Нью-Йорка посреди спокойствия ночи. Да уж, угораздило же её влипнуть в такое… — Соберись, Люси, осталось немного.       Она тогда перелетает с одной стороны улицы на другую, оставляет за собой серебряные нити и пытается попасть в колесо автомобиля впереди, глядя на то, как остервенело эти твари смываются с награбленным. Сбить машину удаётся повалившим деревом, потом ещё и попытки уклониться от пуль, яркие вспышки, огни, мерцания — один сбегает. Выстрел, боль в ноге. Она матерится на всю улицу и ругается на копов, что действуют слишком медленно и напуганно. Если она в чёртовой маске и трико, то это не значит, что должна выполнять всю работу за них.       Она летит за ним, хватается за крыши сбоку и фонарные столбы, пару раз проезжаясь руками или ногами по асфальту, но зная: так всё равно лучше, чем бежать с подстреленной ногой. Так безопасней.       Его она хватает за ноги, тянет лицом об землю с пару метров и, раскручивая вокруг себя, кидает вперёд, пробивая стену прачечной. Упс, она этого не хотела. Мутант отвечает жалкими попытками подстрелить её с пистолета, Хартфилия только подходит ближе и готовится к тому, чтобы наконец связать его как следует, пока он не вскакивает на ноги, несясь на неё с огромной скоростью — рефлексы не подводят, но мужчина тут же хватает её за лодыжку, роняя на асфальт: тот привычно впивается во всё тело болью, пока она закрывает голову руками и молится на свою повышенную регенерацию.       Он стискивает ладони на шее, давится собственным величием и довольно хихикает, доставая пистолет з-за пазухи. Чёрт. Люси понимает, что он держит довольно-таки крепко, хватает паутиной крышку люка и готовится уже кинуть ему в голову, надеясь только на своё чутьё, но тут же замирает вместе с ним, слыша отдалённый крик. — Эй, ты! Человек-Паук! Передай моей девушке, что её друг пришёл в норму!       Нацу.       Он злится.       Этой твари хватает этих четырёх секунд, чтобы выстрелить в стоящего посреди дороги Драгнила, попав ему в ногу. В голове проносится быстрое «Как романтично», пока он перезаряжает оружие и, понимая, что у него закончились патроны, тут же сматывается за угол, а сама Люси чертыхается себе под нос и, ковыляя, бежит к стонущему парню. — Тупица, обязательно было это сейчас делать? — она бормочет под нос, оглядывая его ранения, а он улыбается как придурок, хватаясь руками за её костюм. — Я знал, что это ты… По-другому и быть не могло. — Нацу… Пожалуйста. Не сейчас.       Нет, им срочно надо расстаться. Пока это не дошло до другого уровня неприятностей.       Она не хочет кидаться в крайности. Это не её. — Как ты создаёшь паутину? Я всё ломал над этим голову. Ты ведь берёшь её из влажности? Или это паутина того паука, что тебя укусил? — Нет, я сама. Это всё я сама. Будет неприятно, но мне надо заклеить твою рану, окей? — он тянется к краям её маски, поправляя вылезшие белоснежные локоны, и только сжимает её плечо, хмурясь от боли. — Валяй. Должна будешь поцелуй, если будет слишком больно.       Крик. — Нам надо спрятать тебя куда-то. Полиция доберётся сюда ещё нескоро, эти тупицы всегда реагируют слишком поздно. — Твой папа ведь коп, да? — Я не буду отказываться от своих слов, — она помогает ему подняться и прячет его руку за своим плечом, — Давай, найдём тебе укромное местечко, пока у меня есть ещё пару дел.       Нацу тогда только хватает её где-то за талию, ближе к спине, и притягивает в поцелуе. Неважно, что ткань маски грязная и вполне себе неприятная на ощупь, но он довольствуется самим лишь фактом, как близко находится её тело к его. — Потом повторим без этой маски, Человек-Паук, — издевается же, сволочь. — Всё равно никто тебе не поверит.       В следующий раз они видятся на больничной койке, он хитро улыбается и долго-долго молчит, не в силах отвести от неё взгляда — Люси тушуется, поправляет вылезшие волосы и потом тут же возвращает их на место, прикрывая синяк на щеке. Один из синяков.       Она знает зачем пришла. Знает и молчит, глядя в пол и пытаясь подобрать и так заученные наизусть слова. Уверена и в том, что он не раскроет её тайну — какой бы глубокой не была обида, но он будет молчать. От этого только хуже.       Он волосы покрасил в красный — цвет её костюма; один из. А ей от этого тошно, настолько сильно, что она хмурит брови и неловко кусает губы, боясь даже дышать слишком громко. — Знаешь, мне аж спокойней стало. Теперь я хоть знаю, что ты не отбитая на всю голову наркозависимая. — Почему нет? — лёгкая ухмылка. — Ну, не издевайся. Я целовался с Человеком-Пауком, а ты вот так. — Это измена? — Мы через маску, всё нормально. Никакой измены. — И как же он целуется? — Ну, знаешь, так себе. Могу показать, — на её заливистый смех он отвечает тёплыми ладонями на спине и кучей поцелуев на лице и волосах, когда она пытается оттолкнуть, наигранно, балуясь, а он только прижимает к себе, не давая ускользнуть. В ней силы в десятки раз больше, а они оба умело притворяются, что не знают этого.       Больше они не говорят. Как бы Нацу не хотел задавать и задавать вопросы, но он знает, что для этого будет время. Чуть позже. Сейчас он смотрит на Люси и понимает, что ещё три дня назад её чуть было не убил какой-то мужик прямо возле его дома. А она сидит прямо возле него, сжимает ладонь и улыбается как ни в чём не бывало.       Пиздец.       Люси так и не находит в себе силы прекратить эти отношения. Да и зачем, когда всё так хорошо? Он ведь больше не будет лезть под огонь, уж она об этом позаботиться.       Кажется, ему даже начинает нравится, что он живёт на верхнем этаже своего дома, когда привычный стук с окна около пожарной лестницы становится уж слишком привычным-обыденным.       Для него лотерея, для неё — усталый вздох-выдох и вялое «Хей», пока она стягивает с себя костюм, заваливаясь к нему в комнату. Нацу знает, что ничего не изменит, поэтому помогает доставать осколки из спины и только проводит пальцами по шрамам, белые полосы по телу. Люси не военная, нет, он повторяет это себе и понимает, насколько же она в безысходности.       А потом ещё с десяток раз спрашивает себя почему она этим занимается, не в силах задать вопрос вслух. — Поможешь? — она протягивает тетрадь с вычислениями и виновато улыбается, потирая его руку — снова будет давить на жалость, чтобы он выполнял работу вместо неё. — Слушай, если я азиат, то это не значит, что я разбираюсь в математике. — Драгнил, ты физик-ядерщик. — Одно другому не мешает. — Мне кажется ты немного напрашиваешься получить по голове. — Ты манипулятор, Люси. Самый настоящий, — работу он её делает.       Он хоть сутки без остановки будет считать деньги чужой компании за гроши, лишь бы она домой возвращалась.       Уставшая и довольно закрывающая глаза от поцелуев, пока он помогает обрабатывать царапины или когда он держит её, просто прикасается, пока она зашивает свои раны. Для неё рутина и виноватые глаза, для него — боязнь поднимать взгляд, когда она уходит в душ, зная, что утром видимые травмы сойдут.       Её же страх наступает, когда по полицейской рации говорят о нападении гигантской ящерицы-мутанта на его фирму. На то самое дурацкое здание в миллион этажей ввысь и кучей свободного пространства, где можно знатно покидаться людьми.       Её тогда колотит, пока она летит с одного конца острова на другой — даже паутина, и та на миг кончается, когда паника достигает своего предела. Это пиздец.       Миллионы непринятиях решений в одном мгновении.       Люси тогда видит выбитые окна и успевает словить какую-то женщину, летящую к земле, влетает туда же и стреляет ящерице прямо в глаза, чувствуя, как хвост рептилии больно бьёт по голове. Чтобы прийти себя, ей надо пару секунд, за которые тварь успевает выбежать на лестницу, хватая с собой какие-то из разработок. Чёрт подери, снова ей с этим ебаться.       Человеческие крики она останавливает громким оповещением об эвакуации, и в себе заглушая этот страх повторяющейся фразой. Это не очень приятно, с опаской бежать по лестнице в неизвестность, когда на тебя в любой момент может накинуться огромная хуйня, но она только собирается с духом и спешит на крышу, понимая, что эта тварь хочет потом спуститься на соседний небоскрёб. Нет, она не даст сбежать — не для того неслась сюда, как сумасшедшая. — Я тебя убью! — ей рычат в спину, ударяют по позвоночнику какой-то бочкой и тут же несутся на лежащий силуэт, пока Люси находит в себе силы хотя бы откатиться в сторону, чувствуя, как когтистые лапы проходятся прям рядом с её головой.       Сердце уже не колотится как ненормальное, привычная тревога за жизнь отступает, давая место мыслям, что пытаются увидеть и понять, что происходит: она хватает баллон с жидким азотом, надеется, что получится открутить содержимое и только впечатывает его в туловище существа — в ответ ещё один удар хвостом, в этот раз в живот, и долгое скольжение по поверхности крыши, пока голова не свисает в невесомости: приходится подтягивать себя же паутиной, пролетая меж ног ящерицы. — Люси! Люси, открой! — в дверь истошно стучатся, с такой силой пытаясь выломать заблокированные остатки, что даже под маской видно насколько же округлились её глаза.       Он понимает. Мутант не ждёт, он отталкивает уламки и хочет надавить на больное, пока она тщетно пытается оттащить его своей паутиной — ему словно плевать, просто отмахивается от этих несчастных струек и делает шаги обратно к цели, пока Хартфилия задыхается от страха и лезет ему прямо под лапы; её снова откидывают на край, она еле удерживает хотя бы себя и замирает в моменте, когда в ящерицу прилетает кислота.       Нацу не тупой, Господи, спасибо, что он додумался хотя бы не бежать на помощь с пустыми руками.       Она отталкивает эту тварь к остаткам забора, второй рукой захватывает паутиной парня и откидывает его в другую сторону — да, жестоко, да, слишком сильно, но ему пойдёт на пользу.       Мутант истошно рвёт-орёт и только бежит на неё, вслепу; у неё всё в голове путается вместе с усталостью и почернением, криками и визгами сирен, огнями небоскрёбов рядом.       Мужской крик, остающийся пятном, сваливающимся с крыши, один рывок, ещё пару баллонов с жидким азотом.       У Хартфилии перед глазами весь мир мигает, в голове крутится и крутятся эти моменты из подобных фильмов, а сама она только отнекивается, повторяя: «Всё окей. Все живы». — Драгнил! — Люси верещит, действительно пищит и буквально готова прыгать с тридцатого этажа вниз, бросая врага недобитым, плюя на все свои труды.       Откуда-то снизу слышится знакомое: «Я в порядке!», и только тогда она находит в себе силы кинуть в монстра ещё один баллон — его голова наконец хоть немного примерзает, отчего тварь тупеет и останавливается, давая ей фору — она заклеивает руки, прямо к туловищу, делает эти жалкие пять слоёв и только спихивает всё это вниз; сразу же цепляется за другой небоскрёб, отталкивает мутанта от края этого, считает в голове какие-то детали и довольно возвращается на место, радостно крича.       Они победили. Вместе. — Лю!..       Обрывисто. По-настоящему.       Люси никогда не падала так быстро: всё происходит настолько чётко и слажено, что она только со страхом на глазах летит вниз, вспоминая все законы термодинамики и всю эту ерунду Драгнила; она знает, что сейчас будет. Повторяет одно и то же, крутит и крутит, но не смеет себя остановить — проходит всего секунда.       Её откидывает вбок какой-то то ли уламок, то ли кусок бетона размером с неё саму, то ли ещё какая-то дребедень (а ведь она сама задела эту кучу, когда пыталась перелететь через всю поверхность крыши, обваливая шаткую конструкцию себе же на голову), но когда она бьётся о стену и чувствует, что падает плашмя, ей необходимо всего две секунды, чтобы ухватиться паутиной за край пожарной лестницы, возвращая себе равновесие. Нити летят вверх, а она летит вниз, они сияют серебром и отражаются в испуганных глазах Драгнила, она ведь их видит, она читает каждую эмоцию там и ловит его сбивчивое дыхание, пытаясь дотянуться — Нацу не кричит, он только задыхается в слезах и страхе, мотая руками перед собой: хочет схватиться хоть за что-то, но только падает и падает в эту бездну, спиной к неизбежности.       Она это чувствует, отображая пульсацией на затылке и постоянной болью в руке; всё горит и плавится перед глазами, что-то бьёт её по голове, но она только закрывает глаза на миг, летя дальше.       Ей надо пять секунд, чтобы попасть на то расстояние, где она может выкинуть руку вперёд и схватить паутиной грудь Драгнила. Потом ещё две, чтобы собрать силы поднять его вверх и удержать над землёй, где она хватается за какую-то балку и чуть ли не выворачивает себе руку, чувствуя, как сердце выскакивает из груди.       Это сложно, когда у тебя роста в полтора метра и веса в килограмм сорок.       Ему достаточно одной, чтобы удариться головой об асфальт. Всего краешком затылка.       Когда она всё же привязывает край паутины к какому-то куску бетона, она понимает, насколько же натянута была нить, позволяя руке отдохнуть: спускается прыжком-рывком, ударяясь о землю с такой силой, что всю её передёргивает раза два, прежде чем она в силах хотя бы ползти. Он молчит. Предательски молчит в этом грохоте осколков, что ей ещё и приходится отбрасывать, выглядывая новые и новые куски наверху. — Нацу, — она наконец стаскивает маску и улыбается так отчаянно, с надеждой, помогает ему лечь на землю и укладывает его туловище себе на колени, проводя рукой по груди.       Ей страшно. Действительно страшно чувствовать чужое тепло на ладонях и понимать, что оно не откликается. — Нацу, сейчас не время для твоих шуток…       Её колотит. Буквально колотит. — Нацу… Хей, Нацу…       Она проводит пальцами по его крашеным волосам, по переносице, где привычно лежат очки, по острому носу и раскосым глазам, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы.       Люси почему-то непроизвольно трясёт его тело и всё ещё не знает, куда деть руки, смотря на то, как дрожат ресницы на его глазах. — Нацу, всё хорошо… Мы победили. Слышишь?       Когда с его носа течёт маленькая струйка бордового цвета, она понимает. Она всё понимает, до мельчайших деталей.       Но только гладит пальцами его скулы и совсем немного трясёт его за плечи, видя, что он шевелится — значит всё в порядке. — Нацу, держись, я с тобой…       Люси слышит шум ветра вперемешку с пустотой внутри: полиция где-то рядом, все вокруг кричат и просят помощи, пока их прикрывает листва деревьев в маленьком саду его фирмы. — Нацу, пожалуйста, не надо. Я не смогу без тебя, — она шепчет этот бред куда-то ему в шею, перебирает пряди волосы в руках и давится слезами, не понимая особо, что ему говорит, — Нет-нет-нет, я не смогу…       Чужое тепло уже не греет. Рыдания не помогают прийти в себя.       Кажется, весь мир теряет краски. А она только и видит этот яркий красный перед глазами.       Тем не менее, она знает, что это было неизбежно. Давно уже знает, ещё когда теряет первого из них двоих.       Потому что это — её осознанный выбор.