"Счастливого нового года"

Мама рассказывала маленьким Бруно, Пеппе и Джульетте, что раньше они жили в совсем другом регионе. Там жарче, суше и никогда не выпадает снег; но земли в этом далёком, опасном месте не плодоносили, а наоборот, с каждым годом становились всё суше и суше. Сейчас, пожалуй, там и вовсе раскинулась пустыня — кто знает? Но Энканто — это почти Анды. Это доносящийся издалека запах моря, это богатый чернозём, освежающий, наполненный запахами цветов и влаги воздух — и иногда снег. Редко, но всё же он выпадал, покрывая собой широкие пальмовые листья и тая на следующий день. Заморозки, конечно, впоследствии сказывались на урожае, но никогда не уничтожали его полностью: что-то со временем да расцветёт, даст плоды, достаточные для целой деревни. Так что ничего страшного в снегопаде маленький Бруно не видел; наоборот, это было чудо, которое следовало ожидать — и которое баловало детей Энканто, увы, совсем нечасто. В этом году Бруно видел снег, но когда он выпадет и будет ли долгим — одному Богу известно. Энканто приходилось годами встречать Рождество с жарким солнцем, поедая гранадиллы вместо апельсинов. Это всё равно был большой, шумный праздник, с обязательными танцами, обменом подарков, приготовлением сахарных голов, подписанных разными именами — да, и всё происходящее было замечательным… Но снег всё-таки отделял этот праздник от любого другого в Энканто. Утром — праздничный завтрак. Пеппе и Долорес даже не приходится переодеваться: их любимые жёлтые платья символизировали наступление Нового года, чем они страшно гордились. А вот остальным женщинам Мадригаль жёлтое не очень шло, поэтому они находили другие варианты: Изабелла — оранжевое платье, Мирабель — шафранового цвета, Луиза предпочитала медные сорочки… И только бабулите позволялось надевать торжественный фиолетовый костюм, который был у неё на все случаи жизни. К столу вышел грозный Старый Год: это Камило, шебутной и озорной весельчак, пришёл попугать (а, скорее, повеселить) детвору, включая Антонио. Двух с половиной метровый старик тряс кудлатой бородой, засовывал орущих от восторга детей в мешок и катал их на спине, пока Пеппа не устала звать его к завтраку и не перешла к всегда работавшим угрозам: — Я отдам твою порцию льву, так и знай! Львом она почему-то называла леопарда, но тот всё прекрасно понимал; и Камило, вместе со всеми детьми в мешке, садился завтракать и не оставлял льву-леопарду ни малейшего шанса. В конце завтрака, за чашечкой кофе, бабушка оглашала расписание на день. Обычно все и так его знали: мужчины за готовку, женщины — за украшение дома и города, Луизу отпускали помогать другим на все четыре стороны, а Камило, не меняя облика, ходил по домам и раздавал детям Энканто разную дурацкую мелочёвку, которую они, тем не менее, ужасно любили. Мирабель и Бруно в течение дня почти не пересекались: Бруно бабушка подключала к работе по дому, не пуская сына к готовке, а Мирабель вместе с Изабеллой, мамой и Долорес отправлялась развешивать по городу ленты, расставлять маленьких, раскрашенных от руки деревянных Дев Марий на каждом перекрёстке и в уютных уголках, где они бы смотрелись наиболее красиво. Время от времени Бруно смотрел в окно в ожидании снега: он ТОЧНО видел, что снег выпадет этой зимой; но когда? Хотелось бы верить, что сегодня, в этот волшебный, праздничный день. Первый Новый год Бруно Мадригаля вместе со своей семьёй. Обедала семья в этот день не вместе: слишком много работы. Кто-то освобождался раньше, закидывал в себя рис со свининой, бобами и жареным бананом, и бежал дальше. Вероятно, то же самое сделала и Мирабель: когда Бруно наконец пустили к столу, он не видел её, хотя просидел так долго, как только мог — чтобы пересечься, на секундочку увидеться, улыбнуться, поесть, обмениваясь дурацкими шутками, и пойти работать дальше. Но вот, послеобеденное время — подготовка к карнавалу. Бруно не участвовал в карнавалах с подросткового возраста, когда его начали шугаться и обходить стороной. Поэтому он чувствовал себя неловко, когда Джульетта наряжала его и красила лицо зелёными линиями, рисуя брату глаза прямо поверх век. Чей это костюм, Бруно не знал, и предполагал, что никакого мифологического персонажа в его облик Джульетта не закладывала — просто красила его так, как считала нужным. Под чернёными бровями в стороны разлетались зелёные зигзаги — как бы продолжения его магических глаз, а на щеках рассыпались зелёные звёзды. Одежда — обыкновенное пончо, расшитое бисером, бумажными звёздами, вышитое осликами и кометами; а на ногах — сапоги с помпонами и бубенцами. Это, конечно, был дурашливый наряд, но Бруно ощущал себя совершенно изменившимся, не таким, каким он был до переодевания. В нём проснулось озорство и веселье — которое, правда, ограничилось тем, что для себя он стащил со стола не один начинённый мёдом бунуэльос, а целых два. Зато как красивы были все остальные! Изабелла отказалась от своего прежнего стиля, и теперь роскошные её волосы переливались всеми оттенками зелёного; Долорес нарядилась в sanjuanero и теперь задевала многослойными юбками все поверхности в доме. Камило хотел нарядиться негритянским рыбаком, но отец строго-настрого запретил ему придуриваться; в итоге он выбрал редкий для Энканто наряд «сын негра» — чёрное трико с прорезями для глаз и рта. Бабушка схватилась за сердце, но, поговорив с Мирабель, решила не переубеждать Камило раздеваться — хотя, конечно, это и было плохое решение для сына Феликса. Ах, да, Мирабель. Весь парад, всё шествие по всем трём главным улицам Энканто Бруно почти не сводил с неё взгляд. Летели искры от факелов, горели костры, ночные мотыльки порхали от дому к дому, а в оранжевом свете огней облик Мирабель отдавал золотом и мёдом. Она нарядилась в костюм паленкеры — чернокожих служанок испанских грандов, сбежавших из родной страны в несчастную Колумбию. Красно-чёрное платье открывало полноватые смуглые плечи девушки, под пышными уборками скрывалась растущая грудь и обрисовывалась талия, а ниже, начиная с бёдер, текла вниз красно-чёрная юбка в горошек, поверх которой лежал пёстрый передник из лоскутков разных тканей. Мирабель вышла из дома как настоящая паленкера — с корзиной фруктов на голове; но детишки всё обобрали в первые пять минут шествия, так что корзину пришлось оставить на одном из поворотов — всё равно в Энканто не воруют. На голове — повязка, как у Долорес, но узел спустился к левому уху — и почему-то это было красиво, так красиво, как Бруно никогда не мог себе представить. Золотые искорки шли из её глаз и поднимались в воздух; теперь они разлетелись по всей улице, ложились хлопьями на разряженных гостей праздника — танцующих, бьющих в бубны, поедающих виноград и личи, хватающих маленьких детей, чтобы посадить их на плечи; золото растеклось по улицам Энканто и двигалось с людским потоком, подобно реке. Да это и была река, которая своим течением принесла всех участников праздника к балкону семьи Кандамо: именно у них стоял огромный, роскошный часовой шкаф, привезённый аж из Европы: именно с ним прадедушка Кандамо бежал из деревни вместе с бабушкой Мадригаль, дрожа над дорогостоящим раритетом как над собственным ребёнком. Они издавали глухой, очень громкий бой, по которому бегающие по улицам ребятишки определяли время; а сам деревянный корпус был украшен резной работой — неизвестный мастер вырезал цветы, человечков и даже кошек, сидящих на чужих плечах. Драгоценная реликвия! Бом! Бруно взглянул на солнечную, золотую Мирабель; в её глазах парили светящиеся искорки, рот с красными губами приоткрыт, а она сама не отводит взгляда от подсвеченного балкона, со стороны которого раздавался бой часов. Бом! Два шага — и вот он рядом с ней, чуть сбоку ото всей толпы. Бом! Бруно кладёт холодные руки на горячие плечи Мирабель; и как она не замёрзла, в таком открытом платье? Холод его кожи, должно быть, обжигал её плечи, но взамен его пальцы по капельке перенимали тепло, разогреваясь и снова начиная гнуться. Бом! Мирабель смотрит на него снизу вверх. Он ей загораживает вид на балкон, но — к чёрту балкон, к чёрту роскошный часовой шкаф; золотые искры в глазах Мирабель, чёрно-красная повязка на голове с бантом у уха и выбивающиеся из причёски кучерявые пряди волос — вот что было важно на самом деле. Бом! Он медлит, не сразу решается опустить голову. Всеобщие крики полностью перекрывают мысли в голове: сейчас не то что говорить сложно — думать-то непросто. Бом! Наконец он спускается и касается губ Мирабель своими собственными — тоже обжигая её горячую кожу холодом своей. Бом! Язык нежно проходит по другому языку; сейчас он — разум Бруно, его руки, его глаза, нос, все органы чувств разом. Это он сейчас ведёт его, заставляя углублять поцелуй, слегка задевать зубами чужие губы и чувствовать каждую клеточку влажного рта Мирабель. Бом! Мирабель подалась вперёд, чуть-чуть вставая на цыпочки. Её кучерявые волосы защекотали выдающийся нос Бруно, и тот чуть не чихнул — но обошлось. Её ответ был мягким, осторожным, и Бруно пришлось действовать чуть медленнее, не поддаваясь свойственной ему импульсивности. Бом! В конечном счёте он просто осторожно провёл языком по её собственному, немного отступая назад и давая Мирабель немного личного пространства. Бом! Их губы разлепились, и теперь Бруно не мог отвести от Мирабель взволнованных, зачарованных глаз. Вот что это за сверкающая золотая пыль: это блёстки! Джульетта накрасила и Мирабель тоже! Но это на коже; откуда же они взялись в её глазах? И как их теперь развеивает ветер — по всему Энканто, сажая каждую на волосы, лбы и одежду других людей? Бом! Бруно отвернулся: сейчас все будут кричать, поздравлять с праздниками, обниматься… В общем, теперь уже не скроешься. БОМ!!!!! — С Новым годом! — С Новым годом, амиго! — Счастья, здоровья! Мирабель радостно прыгнула вперёд, обняла Бруно со спины и потащила его к остальной семье. Он и не заметил, как измазался её блестками, но, к его счастью, этого не заметил никто другой; Бруно и Мирабель перетекали от одного объятия к другому, кто-то взъерошил волосы, кто-то чмокнул в щёку, оставляя за собой горящие на коже следы. Бруно вновь обернулся к Мирабель; она только что вырвалась из объятий Луизы и посмотрела прямо на него. Их взгляд длился не больше секунды, но за это время они успели передать друг другу всё, что чувствовали. Словно мячик перекидывали: смущение — поддержка, робость — нежность, вопрос — утверждение, надежда — обещание… Что-то защипало в глазах Бруно, и он опустил голову вниз. — Что с тобой, primo? — Обычно Джульетта была самой наблюдательной женщиной в их семье, но слёзы Бруно сейчас заметила именно Пеппа. — Я… — Бруно не знал, что ему сейчас говорить. Да и можно ли подобрать слова? Получится ли у него? — Я так счастлив, что я рядом с вами… — Ох, primo! — Пеппа осторожно, аккуратно обняла брата и крепко чмокнула его в лоб, по которому успел размазаться грим. — Мы тоже тебя очень любим! Он чувствовал это и был благодарен каждому — сестрам, своякам, племянникам, матери — всем, кто принял его в свой дом, кто разрешил жить вместе со всеми остальными, с кем он мог веселиться, распивать вино и чувствовать, что он не останется один. Только вот губы всё ещё немножко жгло. В хорошем, конечно, смысле. А снег выпал вообще в самом конце зимы, но да какая разница?