Беспощадный и Безоружный

От торшера падает прозрачный жёлтый свет на жалкую часть стены, на ламинат вокруг и чуть достаёт до кровати, на которой в намёке на позу эмбриона лежит Тянь. Абсолютно без дела лежит: сквозь почти слипшиеся веки смотрит бесцельно вперёд, взгляд случайно упёрся в яркий расфокусированный огонёк, находящийся в нижнем уголке панорамного окна. Сегодня вся улица пестрит огоньками — праздник. Только вот он вовсе не распространяется ни на тяневску квартиру, ни на самого Тяня. Даже практически и не обидно: когда слишком часто грустишь внутри общего веселья, то грусть со временем атрофируется. Крупинка досады, правда, всё равно от сердца не отваливается. В уши врезается входящий звонок и заставляет Тяня отвлечься от полностью изученного вида из окна и глянуть, кто его решил побеспокоить. Увиденное Тяня мало радует: звонит Чэн. Трубку всё-таки берёт. Тот напоминает Тяню не забыть поздравить отца (что совершенно бесполезно: будет помнить или не будет — неважно. И так не поздравит) и мягко-робко предлагает встретить Новый год у него, говорит, что может приехать за ним. Тянь холодно-тактично отказывается и вешает трубку. Спустя несколько ничтожных мгновений уже не в уши, а в мозг врезается не звонок, а идея: действительно отпраздновать Новый год, но в более приятной компании. Думать над “да” и “нет” не приходится, сомнений совсем нет, Хэ расправляется, спрыгивает с кровати и бежит одеваться.

***

На улице число жизнерадостных людей, кажется, совпадает с числом фонарей — безумное множество. Предвкушение от скорой встречи заставляет Тяня чуть-чуть наступить в круг этого общего веселья. Добирается Хэ до места назначения, оглядываясь по сторонам и разглядывая тематические вывески, маленькие магазинчики с фейерверками и прочей мишурой (буквально). На улице чуть свободнее, чем в квартире. Спокойнее. В подъезд Тянь прошмыгивает вместе с какой-то бабушкой, которая мажором шепелявит ему поздравления. Хэ думает, что этот дом и всё, что есть поодаль него — места необычайно светлые и будто родные. Тянь желает бабушке того же в ответ. Поднимаясь по лестнице, у него в голове образуются ничтожные по размеру, но мешающие сомнения. Около двери квартиры они увеличиваются, и Тянь чутка мешкает. Вдруг Хэ испортит праздник, который он справляет исключительно в кругу семьи? Вдруг он его вовсе не справляет? Вдруг никого нет дома? Тянь же даже не предупредил о своём приходе. Жизнь без риска есть жизнь третьесортная, думается Хэ, и он нажимает на звонок. Наступает пик количества сомнений внутри черепной коробки, но их сдувает ветром от открывшейся двери: по-радостному удивлённая госпожа Мо улыбается Тяню в лицо, чуть сбоку стоит не совсем радостный и почему-то не совсем удивлённый Шань. Хэ радуется всем. — Тётушка, можно напроситься к вам в гости? Моя семья сейчас за границей, и я в Новый год совсем один… — протягивает руки к маме, которая те берёт в свои. — Ах, бедный ребёнок! Конечно, проходи. Вместе веселее, — на фоне звучит не очень по-доброму поставленный Шанем вопрос о том, ради чего здесь Хэ Тянь. Тянь посчитал этот вопрос риторическим. Хэ старается не сомневаться, разувается, протягивает верхнюю одежду Госпоже Мо, выпрямляется в спине. Мама наказывает ему мыть руки и проходить к столу, а Шань раздосадованно суетится в прихожей. После ванной Тянь приходит на кухню: за ненакрытым столом сидит Мо, скрестив руки на груди и закинув одну ногу на другую, а его мама открывает духовку и вытаскивает противень с запечённой курицей. Шань встаёт, протирает стол, а Тянь включается в работу: раскладывает тарелки, ложки, палочки, стаканы, салфетки, пока те двое вытаскивают из холодильника салаты, рис и разделывают курицу. Ужин включал в себя две части: первую, то бишь эту и часть с цзяоцзы, которая планировалась на одиннадцать часов вечера. Это, очевидно, Мо не особо устроило: такой расклад предполагал, что Хэ останется у них дома на ночь, когда Шань не предполагал так вовсе. Открыто протестовать он, конечно, не стал, чтобы не тревожить маму лишний раз, да и в глубине души надеялся, что Тянь после ужина всё-таки или сам уйдёт, или Шань его выгонит. Пока Мо позволял себе только отнимать у Хэ “свои” столовые приборы, за что мама делала ему замечания. В общем и целом первый этап трапезы прошёл спокойно и не особо напряжённо: Госпожа Мо спрашивала у Тяня про его семью и учёбу, на что он не особо содержательно отвечал, рассказывала истории, связанные с маленьким Мо, пока тот с набитым ртом возгласами пытался прервать её рассказ, на что мама только похихикала, а после по-хамски проигнорировала и так и не остановилась. — Сейчас только три минуты одиннадцатого, ещё час остался, — женщина забирает у Мо и Хэ тарелки с палочками, складывает. — Посидите в комнате, хорошо? Или погуляйте, на улице сегодня тепло, — мама поочерёдно смотрит на них, задерживаясь на Шане, с лёгкой улыбкой, но в глазах её беспокойство. “Не видеть зла, не слышать зла и не говорить о зле” — Гуань промахивается пока что только по двум первым пунктам, и Тянь, чтобы уберечь и маму и себя от третьего, почти громкой скороговоркой произносит: — Тётушка, могу я принять у вас душ? Почти весь день на улице провёл, так устал, — оттягивает ворот кофты, как бы подтверждая. — Ну можно конечно, что за разговоры! Гуаньшань, дай Хэ Тяню чистую одежду. Мо только округляет глаза и чуть сильнее хмурится. У мамы считанные выходные, да и праздник всё-таки, поэтому приходится сдерживаться и отступить. Шань встаёт из-за стола, сутулится и бредёт из кухни, хмуро бросая: — Он что, в свою переодеться не может? — Да ладно, прояви гостеприимство, — на грани слышимости говорит Тянь, бредя за ним. Вспомнив, что они с мамой просматривали старые альбомы с фотографиями у него в комнате, которые разбросаны сейчас по всей её площади, Шань посылает Тяня сразу в ванную и говорит, что одежду принесёт сам. Хэ, очевидно, не отказывается и послушно идёт мыться. Мо собирает все альбомы в стопку и относит их обратно в мамину комнату, убирает наверх шкафа, откуда они их и взяли. Вернувшись обратно к себе, Шань окидывает взглядом всю комнату и решает заправить кровать. После руки случайно доходят до пола, убирая по углам мяч, бутылки и тапки. По инерции с пола Шань поднимается на стол, где разбирает завал из учебников и тетрадей, распределяет их по ящикам тумбочки, некоторые убирает в рюкзак. Против часовой стрелки Мо добирается до шкафа, вспомнив, что совершенно незваному и нежданному гостю нужно принести вещи. Рыжий залезает в шкаф, вытаскивает из него белые вытянутые треники и очередную мешковатую жёлтую футболку и с неохотой шаркает в ванную. Прислонившись к двери комнаты ухом, Мо не слышит включённую воду. “Помылся уже, придурок” — думается Шаню, поэтому он почти зло открывает дверь. Картина его не удовлетворяет. — Не трогай моё полотенце! — уже зло и возмущённо шипит Шань. Тянь воспринимает это как провокацию и провоцирует в ответ: тщательно и демонстративно трёт полотенцем свой таз, пах, проговаривая: — Нужно хорошенько вытереться. Мо опешил: бросает одежду в Хэ, почти кричит с толикой отвращения, что тот должен ему новое полотенце и в быстром, рваном темпе скрывается с глаз Тяня.

***

Слабый скрип двери заставляет Мо оторваться от тупления взглядом в аннотацию какой-то книги, и Шань, уже собравшись выпалить в лицо образовавшемуся в квартире наглецу свою заученную и прорепетированную речь о его скором уходе-выгоне, хочет тот этого или нет, был грубо и невежливо перебит: Тянь плюхается боком на кровать, опираясь о неё правым локтем, из-за чего Мо подпрыгивает, подсовывает правую руку себе под подбородок и молча смотрит в глаза, чуть улыбаясь. — По твоей вине я сейчас абсолютно без нижнего белья, не стыдно было меня так обделить? Ну, просто возмутительно. — Я чё, и трусами с тобой делиться должен? — сегодня Мо на удивление спокоен. — Ты пожрал на халяву, я тебе шмоток чистых принёс собственных же, и щас ты ещё на халяву пожрёшь, пока мне тебя до одиннадцати терпеть. Раз умный дохуя, иди зеркалу жалуйся. — Малыш Мо, ну чего ты так завёлся? — поднимается на двух руках, из-за чего становится ближе. Глаза Тяня падают на предмет, который был в руках Мо: — Ого, неужели ты читаешь, — крадёт у рук Шаня книгу. — “Говард Лавкрафт. Цвет из иных миров”... — Бля, отдай! — спустя несколько попыток отхватить нагло украденную книгу Рыжий прибегает к более тяжёлой артиллерии: рукой сжимает кожу на тяневских рёбрах. Не то чтобы Мо надеялся на какой-то эффект — это подразумевалось как, скорее, небольшой отвлекающий манёвр, но проследовавшая реакция, кажется, удивила обоих: Тянь, сразу сжавшись, рефлекторно прикрыл участок рёбер рукой с книгой, почти громко охнул и непонимающе уставился на непонимающе глядящего в ответ Шаня. — Малыш Мо, что ты… За миллисекунды происходит полное осознание (у Рыжего, правда, чуть быстрее). Тянь понимает, что Шань понял, что Хэ боится щекотки, поэтому, всё ещё крепко держа чужую книгу в руке (для чего — неизвестно. Видимо, от этого зависит что-то крупномасштабное), Тянь выпрямляется и собирается уже было бежать хоть куда-нибудь, но обе руки Мо подло врезаются ему под рёбра. — Отдай книгу, долбоёб! — в уши Рыжего льются несколько сдавленных смешков и пыхтений, Мо начинает сильно массировать и как бы “кусать” пальцами кожу на рёбрах, будто этим увеличивая громкость смеха, который похож на кряканье утки, болеющей утиным бронхитом. Хэ Тянь пытается вымолвить хотя бы что-то, кинуть что-нибудь пафосное, что-нибудь колкое, ещё более провокационное, но весь его пафос, вся его колкость и вся его провокационность вылетают (кроме книги в руке) изо рта завыванием и тяжёлой одышкой после того, как силы на смех кончаются. Про силы на сопротивление и говорить нечего: Мо щекочет практически самые чувствительные к этому точки и высасывает всю энергию, которой еле хватает на то, чтобы по-больному смеяться и удерживать эту глупую книжку в руке. Хэ падает на лопатки, сил держать себя на весу уже просто нет, Шань над ним нависает, продолжая по-садистки щекотать, тянется кверху и уже было вырывает книгу из чужих наглых рук, но Тянь поступает очень раздражающе и по-умному: бросает книгу в другой угол комнаты. Ни мне, ни тебе. Пользуясь чужим недоумением, Хэ подрывается и бодает головой Шаня в грудь, опрокидывая того на спину и удерживая за кисти рук. — Ну я тебе сейчас отомщу, — с едва диковатым блеском в глазах говорит Тянь. Схватив запястья Мо одной рукой и заведя их над головой, Хэ свободной рукой начинает так же “кусать” бедного Шаня, приступая с подмышки и постепенно перебираясь к рёбрам. Мо не из тех, кто в силах сдерживать свои эмоции, в том числе и смех (а тем более истерический), поэтому пытается хотя бы замаскировать его под протяжный ор, а насильную улыбку спрятать в локтях, задрав голову. — Блять! Хэ Тянь, просто, ха-ах, перестань! — Ну уж нет. Ты сам начал, малыш Мо, твоя очередь, — Тянь откровенно улыбается, показывая, что в нём играет чуть нездоровая эйфория от происходящего. Хэ решается освободить свою руку, которая удерживает Мо, чтобы увидеть реакцию Рыжего. Почувствовав внезапную свободу, Шань смекнул, что это — идеальная возможность, чтобы атаковать, но, увы, через секунду поступившие ощущения задавили все его силы и намерения. Уже две руки буквально вгрызаются в рёбра и бегают по всей их площади, что провоцирует букет с ума сводящих эмоций. Не в силах больше терпеть и сдерживаться, Мо позволяет истерическому смеху вырваться из его глотки, который враз заполняет всю комнату и, вероятно, просачивается за её пределы. Тянь прижимается торсом у Рыжего между ног, чтобы вконец того обездвижить и без препятствий продолжить свои действительно зверские манипуляции. И наблюдать за тем, как Рыжий умеет непринуждённо (почти) и заразительно смеяться. Пусть он заставил его сделать это не совсем честным путём. Расслабившись, Хэ понимает, что сделал ошибку: это заметил и Мо, который, воспользовавшись моментом, перекатывается и садится Тяню практически на живот, зажав его руки в своих. Оба устали от непрерывного смеха и фактической борьбы друг с другом, поэтому не говорят ни слова и просто глубоко и часто дышат, чуть напряжённо смотря друг другу в глаза. Так проходит десять секунд, двадцать, тяжёлые вдохи и выдохи легчают и урезаются в количестве, мерное дыхание возвращается. Хэ неверяще, с оставшимся блеском в глазах смотрит и впитывается в глаза Шаня, а тому почему-то страшно отворачиваться. Шаню страшно не успеть впитать. — Ты очень красиво улыбаешься, — шепчет Тянь с таким выражением, будто рассказывает стихотворение, оценка за которое решает годовую. — Блять, ты… — Мо хмурится сильнее и закрывает глаза, чтобы хоть как-то, пусть и мнимо, спрятаться. Может быть, и краснеет сильнее: трудно заметить, ведь тот и так красный в результате почти смертельной и почти драки. — Это всё из-за тебя. Тяню думается, что лучшего контекста для этой фразы просто не может быть. — Правда, тебе очень идёт. Очень привлекательно, — Хэ поднимается на локтях к лицу Шаня, тянется всё выше и ближе, а тот не отстраняется. — Ага, пизди побольше… — И вовсе нет. — Идите к столу! Цзяоцзы уже готовы! Мамин голос звучит неуместно близко и резко, два бойца-страдальца судорожно поворачивают головы на источник звука и, похоже, сильнее потеют от увиденной Госпожи Мо в проёме двери. Кажется, мама потеет тоже. — Ну, в общем… Как готовы будете, так и придёте, — быстро ретируется, хлопая дверью. — Даю вам пять минут! — Так про что та книга была? — спрашивает Тянь после полминуты весьма неловкого и уморительного молчания, еле сдерживая смех. — Да про чудищ инопланетных. Вон, таких, как ты. Теперь Тянь смеху не препятствует. Шань, кстати, тоже.