Дай мне свою руку, если мы друзья

      Полнейшее отвращение переполняет Камило до краев и грозит вылиться наружу. Собственное отражение смотрит на него в зеркало. Волосы собраны в хвост на затылке, хотя короткая длина делает их больше похожими на помпон. Длинное платье Изабеллы мешковато свисает с его плеч. Слишком большое в груди, слишком тугое в талии. Старое, потрепанное, разорванное внизу, платье едва ли можно назвать вещью, которую носила бы его идеальная кузина. Нашел он это платье в корзине Мирабель с запасными тканями для шитья. Та была настолько заполнена, что он сомневается, что кузина вообще заметит, если его оттуда возьмут. И, что ж сказать, оно было прямо наверху кучи, ну просто соблазняя взять его себе. Конечно, юноша знает, что не должен этого делать, но когда встаешь в центре сцены, освещенной сверху яркими прожекторами, невозможно ничего с собой поделать, он просто чувствует себя красивым. Но разве это не неправильно с его стороны — так думать? Что произойдет, если кто-то войдет в двери комнаты прямо сейчас? В двери, что сейчас прямо напротив него, в паре метров. Любой смог бы увидеть его целиком; спрятаться было бы невозможно.       Он все крутится, внимательно вглядываясь в детали, и легкое платье крутится вместе с ним. Нижняя юбка, что едва припала к декоративной ткани, громко шуршит. В голове всплывает старый монолог. Это из комедии Шекспира. Оратор, Елена, сетует на то, насколько несправедливо ее положение, ведь, хотя Афины в целом считают ее красивой девушкой, мужчина, которого она любит больше всего на свете, не признает ее таковой. И Камило, как настоящий исполнитель, начинает декламировать. Его всегда интересовало, как одежда актера влияет на спектакль.       — Как счастию неровно в этом мире! — взывает он к темной пустой аудитории. Просовывает руки на юбку платья, опуская их в конце предложения, натягивает ткань так, что грудь отклоняется вперед, а колени слегка сгибаются. Его язык тела есть само определение разочарования, как и Елена в этой сцене. Он знает, идеальное исполнение — идеально в мелочах.       Он пробегает следующие несколько строк, то и дело замолкая, когда нюансы староанглийского чуть ускользают из памяти. Когда же Елена голосом Камило говорит о неспособности Деметриуса видеть ее такой, какая она есть на самом деле, он не может ничего поделать, вспоминая бабулю-Абуэлу*. Ну или, по крайней мере, ту, какой она была до того, как Касита была разрушена и отстроена заново. Обе не видели что-либо прямо перед глазами, у обеих были люди, изо всех сил пытавшиеся показать себя. Эта мысль заставляет его смеяться, на мгновение ломая нужный характер. Если бы только это было так же просто — заставить Абуэлу признать их достойными, как заставить Деметрия полюбить Елену.       Камило втягивает воздух. Скоро его любимая часть монолога, и он намерен произнести ее грандиозно. — Любовь душой, а не глазами смотрит, — говорит он, ведя строки, словно нож по воздуху. Камило всегда считал эти строки горьким признанием. Елена уже знает, что любовь несправедлива, но испытание, когда Деметриус влюбился в ее подругу, еще раз доказало ей это. — И оттого крылатый Купидон Представлен нам слепым и безрассудным. — на протяжении всего монолога он оставался в центре сцены, лишь изредка слегка поворачиваясь вправо или влево, чтобы выразиться более впечатляюще для своей воображаемой аудитории.       Он продолжает рассказ. Елена заявляет, что расскажет Деметрию о планах Гермии сбежать, что, конечно же, тот будет благодарен ей за то, что сообщила.       — Я от него за это получу, То дорого достанется она мне! — заканчивает монолог Камило с решительной остротой в голосе. — Да, там его увидеть и потом.       Луч прожектора на нем начинает тускнеть, становясь черным, теплый желтый цвет уступает место тьме. Камило продолжает стоять на месте, даже когда комната почти полностью теряется без света, тяжело дыша. Ему всегда нравился этот монолог, нравился прилив адреналина, что ему давало исполнение. Эмоции, вложенные в набор предложений на столь раннем этапе пьесы, никогда не переставали впечатлять его, и с первого момента, когда он прочел монолог, он знал, что должен его запомнить.       Вдруг откуда-то рядом со входом в комнату раздались хлопки, и Камило бы поклялся, что едва ли не умер в этот момент. В своем испуге он превращается в, как ему кажется, каждого члена семьи, прежде чем, наконец, вернуться к источнику звука.       — Кто там? — спрашивает он и твердо решает, что в словах не будет ни дрожи, ни заикания. Он рад, что свет сейчас выключен, что он не включил свет в комнате, это дает ему время быстро сбросить платье и остаться в своей обычной белой накидке и коричневых штанах. Он быстро снимает резинку с волос и распускает локоны. Его руана* где-то за кулисами, наверное, в зеленой комнате, но сейчас это не особо волнует.       — Ах, прости… — сквозь тьму прорезал робкий голос дядюшки Бруно. — Извини, что напугал тебя.       Камило не знает, хорошо ли или плохо, что именно дядя, которого он не видел десять лет, поймал его за… этим. Он просто молчит.       — Не хотел так вламываться, — продолжает Бруно, — но Джульетта только что закончила готовить ужин, а тебя не могли найти. И кстати, твое выступление было великолепным! — добавляет он. — Правда. Одна из лучших интерпретаций монолога Елены, которую я когда-либо видел!       Камило краснеет, а от стыда колeт живот. «Значит, он действительно все видел», — подумал юноша. В темноте слышатся шарканья, кажется, дядя Бруно встал или задвигался. — Эй, не мог бы ты включить свет? — спрашивает тот.       — Тебя это не беспокоит? — Камило удивляется своему же вопросу.       — Что? — спрашивает Бруно скорее искренне, чем снисходительно.       Раз так далеко зашел, надо довести дело до конца, думает Камило. — Платье. Я ведь мальчик. Разве это не странно?       — Ах, это. — выдыхает Бруно. — Нет, нисколько. Разве должно? — он говорит это так пренебрежительно, будто то, что Камило буквально украл платье старшей кузины и выступил в нем, вертясь, как какая-то принцесса Диснея, — ничего странного.       — Я мальчик, — повторяет Камило, — Платья для девочек. Это платье Изабеллы. — смущение снова дает о себе знать, и Камило отчаянно пытается не показать этого в голосе.       — Камило, — спокойно говорит Бруно, — Что ты знаешь о том, откуда взялась вся эта концепция театра?       Резкая смена темы застает Камило врасплох, но, тем не менее, он отвечает правдиво. — Не считая того, что он родом из Древней Греции, немного.       — Ты знал, что женщинам запрещено было играть? Тогда им вообще не разрешали выходить на сцену.       — Такого не может быть, — смущенно лепечет Камило, — Кого они ставили на роль богинь в пантеоне?       — Мужчин, которые играли роли, — то, как Бруно произносит эту фразу, создает у Камило впечатление, что дядя сейчас улыбается. Он может представить терпеливый взгляд на лице своего Тио*, ободряющий блеск в глазах, его доброту. — Конечно, маски того времени значительно облегчали работу, но даже после того, как этот стиль театра устарел, мужчины продолжали переодеваться в женскую одежду для своих ролей!       Свет в доме медленно начинает рассеивать тьму в комнате, и теперь Камило может видеть, насколько близко к сцене подошел Бруно в темноте. На лице Камилло появляется выражение глубокого созерцания и сосредоточенности, и этот вид племянника заставляет Бруно почти смеяться.       — Я пытаюсь сказать тебе, малыш, что нечего смущаться. — Камило задается вопросом, когда тио Бруно так хорошо общается с людьми, действительно ли он провел последние десять лет в стенах Каситы. Он берет одну из рук Камило в обе свои в обнадеживающем жесте. — И, черт возьми, даже если ты решил, что хочешь надеть платье просто ради удовольствия, это тоже хорошо. Одежда — это просто клочки ткани, в конце концов, а не определение пола. — на что Камило улыбается.       — Думаю, ты прав, дядя, — наконец уступает он, и на губах появляется легкая улыбка.       — Конечно, прав! — воскликивает тио, — В конце концов, я же твой дядя-актер! — произносит он с радостным смехом, восхитительным эхом разносящимся по комнате. — А теперь, хоть я и рад нашему маленькому разговору, я все же думаю, что семья умирает от желания поесть. Как насчет поужинать, а?       — Ага… — Камило спрыгивает со сцены, на которой лежала забытая ткань платья.       — Спасибо, Тио Бруно, — говорит он.       — Обращайся в любое время, малыш.