ты москва я питер

пуховое одеяло не ощущается по телу; разве что шею щекочет легонько и пахнет дешёвым порошком. время недетское – двенадцать ночи. свет от фонаря летает мигаючи по комнате белым мотыльком; ветер становится его крыльями – тихо дует и стучится в окна, всё же струйками проникая через щели в деревянных рамах. саша засыпает под одеялом, прячась от монстров. или самого себя? а может – от чёрного солнца в его комнате, что восходит только ночью, шепча что-то неразборчивое и приглашая к себе в объятия. романов на это не поведётся снова, он чувствует касания холодных лапок мотыльков и знает: пока не высунется – он в безопасности. мотыльки шумные: любят стучать в окно, танцуя колыбельный вальс, сдирая маленькими лапками корку ночного льда на стекле. саша словно слышит каждое их движение, даже как-то громче, чем обычно. — эй, питер не франция, выходи, пока у меня камни не кончились, — громкий голос, крик с вызовом. ох, саша знает, что московский улыбается, — ну или пока я тебе стекло не разбил. чёрное солнце пропадает вместе с мотыльками – от них остались только блестящая пыль по полкам и странный холод по полу. саша скучать не будет, знает, что встретятся следующей ночью. романов подбегает к окну, ёжится от холода, но открывает: — ты что здесь делаешь, придурок? ещё громче поори, чтобы у меня родители проснулись. — ну что ты, питер, злишься, ты же сам говорил, что тебе нравится гулять, когда темно, мол, романтика, хуё моё. — какая к чёрту с тобой романтика? и не зови меня питером! — да-да, рапунцель, волосы спускать будешь или, может, сам спуститься догадаешься? — жди, — саша закрывает окно и мечется по всей комнате в поисках одежды.

***

входная дверь парадной пищит, громко предупреждая, что какой-то мальчишка уходит ночью из дома, так ещё и не один, а в компании третьекурсника. — ну это ты уже приукрасил, откуда им знать, на каком я курсе? — бабушки с третьего этажа всё про всех знают, а после них уже и мои родители. они хоть и слышали о тебе, но никогда не видели, а если узнают, что я с тобой ночью шатался, так вообще из меня всю твою биографию вытрясут, — саша тараторит быстро, да так, что даже пар не выходит из его рта. миша смотрит с тёплой нежностью на копну кудрявых, нерасчёсанных волос, в эти серые глаза, пропитанные усталостью, за которой скрывается желание быть простым подростком; миша знает, какие строгие родители у романова, слышал часто об этом, а однажды ему даже посчастливилось увидеть синяк на плече. конечно, романов отмахивался, что ударился об шкаф, но никакая мебель не бьёт отпечатком человеческого кулака — эй, московский, ты чего смотришь так? влюбился что ли? — давно уже. саша краснеет как-то слишком резко, а миша улыбается, знает, что это не от холода. — ты совсем дурак? — блять, это ты дурак, — миша резко снимает с себя шапку, превращая волосы в копну золотой травы, горящей в одну и ту же точку, — на улице минус семнадцать, а он вышел без шапки, словно на курорт собрался. саша недовольно принимает шапку. вообще это он обычно был тем, кто напоминал друзьям одеваться теплее и говорил о всяких болезнях, вызванных холодом. — у тебя не шапка, а гандонка какая-то. — какой хозяин, такая и шапка. ладно, хорош пиздеть, а то не успеем на наше место к рассвету. наше место слишком сильно греет сердце саши.

***

на узкой тропинке снег под ногами хрустит как фарфоровые головы старых кукол, только вот крови под ногами так и не наблюдается. вокруг – тёмное небо и спёртый холодный воздух; он щекочет ноздри, заставляя уходить с головой под шарф, лишь бы не чихнуть и не нарушить идиллию. «их» место это какая-то заброшенная промзона, случайно её нашли, пока убегали от ментов за всякие граффити на гаражах. мама ведь не должна узнать, что он вандал, не разрешит. — почему именно питер? — спрашивает саша, всё же пугая маленьких фей тишины. — ты о чём? — миш, не тупи. почему ты называешь меня питером? — о, — радостно начинает миша, мысленно благодаря за этот вопрос, — у тебя фамилия, как у императорской династии питера, а ещё ты постоянно всё драматизируешь и куришь чапман рэд. — а последнее как вообще с городом связано? — хуй знает, я только что это придумал, чтобы рассказ побольше вышел. — тогда, — саша шмыгает носом, — ты москва. ну, у тебя же фамилия московский, что мне теперь одному стрёмное погонялово носить. — а что это сразу стрёмное? между прочим, в честь культурной столицы, очень даже солидно. саша оставляет это без ответа, просто продолжает дальше идти за московским, иногда случайно подкидывая ему снега в ботинки. с мишей хорошо, особенно когда он молчит и не выкидывает что-нибудь эдакое, отчего у саши появлялись седые пряди на затылке. московский всегда возражает, что они были там и раньше. с мишей хорошо. хорошо молчать, просто зная, что он рядом; хорошо обнимать его, когда глаза сами по себе закрываются, отправляя сашу в мир грёз, в котором он не видит чёрного солнца и мотыльков, как бывает, когда он спит один. миша тараторит много, а потом лезет целоваться, предупреждая, что ещё минута без этих губ со вкусом чапман рэд — и он из москвы превратится в лягушку. а романов лягушек боится. — ты вообще как себя чувствуешь? — к чему это сейчас? — ну, не злишься, что я тебя ночью вытащил, так ещё и к промзоне? — миша останавливается только чтобы взять руку саши и засунуть в свой карман, согревая, сжимая пальцами. а после снова продолжает идти. — в твоём стиле, сначала сделать, дойти до конца, а уж потом спросить. — значит, злишься? — с чего бы? у нас же всё-таки романтика, хуё моё. не каждый день я рассвет встречаю на промзоне. — да ещё и с самой москвой, мой петербург, — и улыбается так, словно очень доволен собой. саша не может не улыбнуться в ответ.

***

желание в глазах московского молчало недолго, перед тем как загореться настоящим пожаром ярого желания припечатать сашу к промёрзлой кирпичной стене, обрушив на их головы вату из снега. — твоё лицо слишком близко, — саша смущается, отводя взгляд в сторону. — как обычно и бывает, когда я хочу поцеловать тебя. — кто вообще целуется на морозе? — мы. а ведь они и правда могли, если бы не слишком странный красно-голубой цвет, танцующий по светлым волосам миши. — доигрался, блять, — саша хватает чужую руку и срывается с места. очки безумно мешают бежать, приходится снять и держать в другой руке, правда, не видно дальше своего носа, но сейчас романов полагается на свою отличную интуицию и нежелание остаток ночи провести в участке. снег под ногами всё также хрустит; сил бежать остаётся совсем мало, миша сжимает руку и саша понимает, что он тоже устал. — если, блять, мы сейчас не оторвёмся, я не буду целовать тебя неделю! — сука! ты умнее ничего не мог придумать, дева мария хуева? саша улыбается. а миша бежит быстрее если смотреть под ноги, даже кажется, что стоишь на одном месте, усталость и нехватка воздуха ощущаются по-другому; а радость от наконец появившегося трансформаторного пункта вырывается громким матом. саша толкает московского в сугроб, заваливаясь на него сверху. — блять, ты ничего умнее не мог при- саша зажимает рукой чужой рот, а к своему приставляет указательный палец и цыкает на мишу; лицо у московского недовольное, так и читается желание сделать что-то пакостное – укусить за пальцы или шлёпнуть по заднице, а лучше всё сразу. цвет сирен пропадает за поворотом, а в груди у обоих совершенно дикая волна адреналина, она окутывает всё тело непонятным холодным покалыванием, оба наконец-то вспоминают как дышать. зимний воздух горячо заполняет лёгкие, колется репейником по горлу. миша смеётся тихо и искренне, саша понимает, что его петербургское сердце тает; притягивает к себе за куртку и стукается лбом об чужой, а позже целует слишком смело и развязно. сейчас не стыдно языком проводить по дёснам, когда в собственной крови зашкаливает адреналин. московский тянет за собой, оба окончательно утопают в снегу, может, он даже тает от бурлящий чувств этих двоих. — у меня из-за твоего дыхания очки запотели. — в следующий раз будешь снимать их не только для бега. романов обнимает, почти набрасывается, и виснет долго, чувствуя тепло. миша чувствует любовь. — там солнце восходит. — у меня уже есть одно. — какой же ты, питер, романтик. ярко-розовые лучи путаются в блондинистых волосах, саша зарывается в пушистую копну пальцами, поглаживая, и целует в лоб, хихикая. чёрное солнце гаснет во тьме вместе с кошмарами, пока миша рядом, пока обнимает и целует бабочками по щекам.