Седатив

– Кажется, мне нравится кое-кто. Беда пришла, откуда не ждали. И не то что пришла, а свалилась на Виктора, хорошенько так огрев по голове. А потом села рядом и стала наблюдать как охеревание переходит в степень охуевания. Виктор встал на пороге новой лаборатории. Эта ситуация попахивала бульварным романом. Худшим из худших. Так-то у него сегодня выходной. Так-то из-за дождя у него вчера весь вечер болели колени, и он хотел отдохнуть. Так-то и советница должна была быть последней, кому Джейс должен был это рассказать, так как очевидно что эта кое-кто – она. – Кое-кто? – она улыбалась. – Кое-кто, – несмотря на улыбку в голосе слышится неловкость. В Викторе неловкость не только слышится, но и видится. Дверь в лабораторию открыта. Он стоит в темноте коридора, не решаясь войти в нежный ореол света. – Можно поинтересоваться, кто счастливчик? – Мел без зазрения совести язвила. – С чего ты взяла, что это счастливчик? – Джейс был не оскорблён, скорее слегка раздражён что к его проблеме так легкомысленно относятся. Виктор, пускай всё ещё не решаясь паниковать, где-то в глубине себя сделал маленькую пометку, что Джейса интересуют не только девушки. – Ну так кто эта девушка? Молчание. – Это парень. Смешок. Если Виктор сейчас не прятался позорно в коридоре, то тоже бы усмехнулся. Иногда Джейс был тупым как пробка. Иногда самым гениальным гением. Хотя всё же больше пробка. А вот Виктор был гением всегда, поэтому в голове уже перебирал их с Джейсом общих знакомых, которые могли бы хоть как-то подойти в возлюбленные этого самого Джейса. И честно говоря – найти достойную кандидатуру было сложно. Даже не столь из-за стандартов Джейса, сколько из-за ограниченности его круга общения. Джейс ест, спит, работает и это всё одновременно, в этот плотный график едва-едва вмещается такая штука, как прогуляться от академии до квартиры и обратно. Иногда вообще не вмещается. – Ну же, Джейс, кто это счастливый обладатель твоего сердца? – Я… – Виктор ощущал нетерпение Мел, так как точно так же ждал ответа, – Я не могу сказать. Думаю, это нечестно по отношению к нему. Виктор и Мел коллективно вздохнули. – Ладно. Если не можешь сказать, то зачем вообще начал разговор? – Мне нужен совет. Серьёзно. Я совсем не знаю, что делать. Виктор смотрел на носки своих туфель. Ему хотелось пофилософствовать на тему того, что он сам не знает зачем тут стоит и слушает это. Но очень быстро оказалось что вообще-то знает – ему банально интересно. Он человек, людям сплетни интересны. Особенно учитывая то, что Джейс, который с любой проблемой обычно несётся к Виктору, вдруг обратился к Мел. Хотя можно было предположить, что Джейс просто не считает Виктора экспертом в делах любовных, что было абсолютной правдой. Но. Было ещё одно но. Виктор не глупый, отнюдь. Да, у него есть проблемы с социализацией, ему легко расположить к себе человека, но очень сложно формировать настоящие дружеские связи. Обычно он удобно устраивается в такой социальной ячейке как «знакомый». Вся академия с ним знакома, кого-то Виктор помнил, чьё-то имя он не вспомнит и под дулом пистолета, поэтому старательно игнорирует упоминания этого самого имени. Виктор способен коротко поговорить про то, насколько погода паршивая, как урезали финансирование, какие преподы ужасные и так далее. Пять минут, не более. Но на этом всё. Он был хорошим знакомым и в принципе смирился с этим статусом. Но потом появился Джейс. И вроде как тут должна начаться типичная долгая история о том, что Виктор знаков внимания не понимает и не принимает, отталкивает, скалится, в итоге влюбляется и не может отличить дружеские жесты от романтических. И так-то оно так, но Виктор гений. Да, влюбился. Да, был слегка удивлён тёплым отношением Джейса. Но отделить дружеские жесты от не дружеских он мог. В Зауне, чтобы выжить, нужно иметь либо мощную мускулатуру, либо мощный навык переговорщика. Первым Виктор был обделён от рождения. Правда. Но вот отличить дерзкую улыбку от вражеского оскала он научился быстро. Иначе бы он был мёртв ещё до самого первого восстания Зауна. Развитию этого навыка в большей степени способствовала его отстранённость. Легче за чем-то наблюдать, когда ты не вовлечён. То, как люди взаимодействуют было чем-то вроде отдельного искусства на уровне интуиции, где лишняя секунда объятий могла значить так много и так мало одновременно. И то, как Джейс с ним «взаимодействовал»… – Так в чём тебе нужен совет? Как он сжимал плечо. – Как понять, нравлюсь ли я ему? Как он заглядывался на него, думая что Виктор не видит. – Подойти и спросить. Как он придерживал его под локоть, когда от недосыпа Виктора вело. – Что, прости? Даже полутона. Полутона голоса Джейса менялись, когда он говорил с ним. – Джейс. – Голос Мел выдернул из размышлений как Виктора, так и Джейса, – Понимаю, что тебя это шокирует, но ты взрослый человек и у тебя есть рот через который ты можешь словами донести свои мысли. Не играй в угадайку. Оно может дорогого стоить. Но конечно же делать поспешных выводов не стоит. Ничто не определено, до того момента, как Джейс сам подтвердит или опровергнет версию Виктора. – Я боюсь, что его это испугает и он отвернётся от меня. – Почему? Да уж, почему. Виктор пытался припомнить, кто бы мог быть этим загадочным незнакомцем, а также думал, почему Джейс считает, что он может от него отвернуться. – Ну, как сказать… Мне кажется в его жизни было мало понимающих людей. И ему легче просто принять то что его не замечают, недооценивают или ненавидят, чем действительно принять то, что кто-то может к нему хорошо относится. Виктор как-то напрягся. Он даже не мог сказать, было ли это напряжение из-за точности слов Джейса или нет. Он просто… напрягся. Иногда ты просто не можешь идентифицировать что ты чувствуешь, так как в принципе не привык ярко выражать любые эмоции кроме язвительности. Тело просто реагирует. А Виктор не может понять что происходит. Сдавило грудь и горло, зардели уши. А лицо всё такое же невозмутимое. Он всё ещё смотрит на носки туфель. Ему стыдно? Грустно? Он злится? Он рад? Виктор не знал. И не хотел знать. Не хотел лезть внутрь себя и стирать руки в кровь, лишь бы достать из себя вразумительный ответ. Просто не надо провоцировать самого же себя. Просто сдавило грудь и горло. Вот и всё. – Джейс. Если мои предположения верны, то ты сильно его недооцениваешь. Он вполне справится с твоим признанием. – Откуда тебе знать? – в голосе Джейса не было и следа упрёка, только горечь. – Я конечно не знаю его так хорошо как ты, но Джейс, ты действительно считаешь, что Виктор отвернётся от тебя из-за такой мелочи? У Виктора перехватило дыхание. Было тихо. Секунды тянулись, а может бежали, хотя возможно они вообще застыли. И было время и не было времени. Виктор смотрел на носки туфель. Джейс молчал. Жёлтоватый утренний свет обрамлял вход в лабораторию. Виктор сглотнул. – Джейс, не смотри так на меня. Я стала членом совета не за красивые глаза. Это моя обязанность – понимать что происходит у людей на душе. – Доброе утро, господа тунеядцы! Виктор стремительно впорхнул в лабораторию. – Виктор! – Мел нежно улыбнулась ему. – Госпожа Медарда! – Виктор почтенно склонил голову. Он подошёл и пожал ей руку. – Ты так тихо ходишь, – Джейс не звучал ни удивлённо, ни смущённо. Успел успокоится и привести себя в порядок. – Твоя вина, между прочим, – Сам Джейс спроектировал и выковал ему костыль. И по просьбе самого Виктора на конце костыля была резина, из-за которой он не так сильно стучал о пол, – Когда я однажды воткну нож тебе в спину, вспомнишь этот момент. – Уже готовишь братоубийство? – Вроде того. Виктор подошёл к своему столу и присел. Вся поверхность стола была завалена коробками, свёрнутыми в трубку чертежами и разным мусором. Он выглядел спокойно, он язвил, он улыбался. И вместе с тем трёсся как старая больная собака ранним зимним утром под забором. Вроде бы никто не заподозрил его в том, что он подслушивал. Но трясло его до сих пор. Тем временем Мел откланялась и ушла, на прощание подмигнув Джейсу. Тот лишь растерянно помахал рукой. – Что ты здесь забыл? – Внимание Джейса теперь было приковано к Виктору. Он встал и подошёл к его столу. – Я тут, вообще-то, работаю. – Поздравляю, я тоже. – Поздравляю. Виктор протянул руку в ироничном жесте. Джейс и бровью не повёл, схватил его за руку и тряхнул. – Нет, серьёзно, у тебя выходной, что ты забыл в академии? – Джейс. У тебя выходной. Что ты забыл в академии? Джейс уставился на него. Губы сами разъезжались в идиотской улыбке – привычный жест, когда Джейса прижимали к стенке. Он прям задумался. Виктор видел, как в его голове крутятся шестерёнки, перебирая любые хоть сколько-то вразумительные варианты. – Я первый спросил. – А я второй. Виктор улыбнулся. Его аргументы как всегда оказались железобетонными, а Джейс не может найти, что сказать. Джейс поднимает руки над головой, прикрывая глаза – сдаётся. – А всё же? – Джейс, ну работаю я здесь, ну вот так сложилось. Увы, я учёный, учусь тут непонятно чему. – У тебя вроде вчера колени болели из-за непогоды, – Джейс сказал это осторожно. Он знал, что можно довольно легко отхватить от Виктора, если излишне акцентировать внимание на его инвалидности. – Мои колени не предопределяют меня как человека. Я, как разумное существо, тянусь к знаниям и меня не остановит ни погода, ни бренное тело. Звучит умно. Звучит философски. Но колени-то и вправду до сих пор болят. Виктору просто не хотелось это признать. Честно говоря, он бы сегодня всё же остался дома. Но ночью, прямо перед сном, в его голову стукнуло решение небольшой вычислительной проблемы, над которой он бился уже недели две. Он так и не смог уснуть, пока не записал само решение. Утром он встал, перечитал, понял какой он гениальный и стремглав помчался в академию. Потому что если он сегодня не попробует этот способ, то не уснёт ещё недели две. – Глубоко. Виктор мог бы сально пошутить, но сама ситуация была в меру комична, так что он просто кивнул. – Ладно, я сегодня планировал прибраться. Не помешаю? – Абсолютно нет. – Вот и прекрасно! Я только хотел сбегать в булочную, ничего не ел с самого утра. Принести тебе чего-нибудь? – Да, нет, наверное… – Да, нет или наверное? – Джейс улыбался. Виктор никогда не был просто в вопросах одолжений, подарков и простой душевной доброте, – Что-нибудь с корицей подойдёт? «Тебя. Тебя с корицей». – Да, конечно. – Хорошо. Не скучай без меня! – Очень постараюсь, но ничего не обещаю! Джейс усмехнулся, помахал рукой и вышел. Виктор сидел в кресле и тупо улыбался, лицевые нервы словно зажало, потому что тупость всей этой ситуации просто зашкаливала. Наверное, нормальному человеку в такой ситуации захотелось бы на стены лезть просто от возможности того, что их любят в ответ. Они бы порхали окрылённые нежным чувством принятия, их грудь бы рвалась на части от бабочек и прочей живности. А вот голова Виктора в скором времени разорвётся от пули, если он не успокоится. Он даже понять не мог, что хуже – если Джейс влюблён в кого-то другого и Мел ошиблась или если Джейс любит его и Мел была права. Наверное, всё же второй вариант хуже. В первом всё просто – Джейс начинает встречаться с каким-то обворожительным юношей, подпитывается силой этой тупой любви и работает в десять раз эффективней. Виктор походит с кислой мордой денёк-другой, проработает принятие и эскапирует в работу. Зароется в неё по самую макушку и не вылезет. Все в выигрыше! Общая КПД команды возрастёт, а Виктор от расстройства умрёт быстрее, зато меньше будет мучиться. Все рады, все прекрасны, поклон зрителям, каст расходится. А вот второй вариант. А второй вариант Виктор обдумывать не хотел. При одной мысли ему становилось тошно. Нет, ну действительно, а что произойдёт в таком случае? Ну прилипнет к нему Джейс всеми своими конечностями и понесётся это колесо страданий в яму отчаяния. Джейс несомненно будет с ним миловаться, на руках носить, говорить чтобы Виктор себя берёг, он бы его… защищал. Звучит вроде хорошо, но от такого сценария Виктору хочется застрелится. Ему двадцать шесть. Ему почти тридцать. Он не маленький ребёнок. Ему не нужна сиделка, ему не нужны слюнявые страдальческие жертвы. Он не хочет, чтобы его спасали, спасибо, у Виктора есть руки, ноги, голова, он как-нибудь и без вас справится. Но ведь он же не сможет отказать Джейсу. Он будет считать себя святым страдальцем, который жизнь свою положит ради жизни Виктора. Виктор будет чувствовать себя ничтожно жалко, будто последняя тварь, но будет продолжать улыбаться Джейсу, потому что как такой мордашке отказать? Они склеятся в гремучий шар страдания и святой идеи, Джейс угробит жизнь на калеку, Виктор угробит жизнь самым отвратительным способом – бездействием. Джейс же в конечном итоге не будет доверять ему ничего – лишь его покалеченный бедняжечка не перетрудился, лишь бы не сделал лишнего движения. В итоге оба будут несчастные и заёбанные. Джейс изменит Виктора до состояния неработающего организма и разлюбит, так как изначально влюбился в Виктора страдающего. Ну и в конечном итоге Виктор просто застрелится. Хотя, лучше застрелится сейчас. Прямо в этой лаборатории. Чтобы писали о нём «Дезертирство из жизни мы ему не простим, но скажем спасибо за то, что тот сделал при жизни». Или что-то такое. Уйти из жизни на своих условиях. Виктор вытянул ноги, сложил руки на груди, и состроил рожицу «я очень недовольный и не выспавшийся кот». Вообще это не его дело, что там и как происходит у Джейса. И было бы верхом неприличия и бестактности просто взять и начать предъявлять что-то Джейсу после этого. Менять своё отношение к нему, чтобы сдвинуть его либо в сторону признания, либо в сторону отстранения — идея крайне плохая с моральной точки зрения. Отталкивать от себя Джейса – так он не маленький, сам может решать к кому в постель лезть. Сближаться… Нет уж, на это у Виктора сил ни моральных, ни физических не хватит, к тому же в таком случае, надо признаться, что подслушивал. Да и в общем наверное странно, когда твой друг учёный, который до этого как-то по-тихому ковылял от тебя при первой же возможности, вдруг кинется на грудь. Не правильно всё это. Ай, пошло оно всё! Знаете что? Виктор — учёный. Он тут изобретает всякое. Что должен учёный изобретатель делать на работе? Учиться изобретать всякое. А не вот это вот всё розовосопельное. У него работы просто непочатый край, вагон и маленькая тележка, тонны просто этой работы, ему эту работу работать надо, а не страдать и томно вздыхать. Вот он уже сидит и работает и считает. И ничего кроме работы у него нет! – Ваш заказ, месье. Ну, ладно, у него есть работа и булочки. Булочкам простительно, у булочек нет розовых соплей. – Спасибо. Виктор поднял голову и посмотрел на Джейса. В лучах утреннего солнца его волосы отливали и золотом, и медью. Тёмная кожа становилась будто медовой да и нежная улыбка смотрелась так робко по сравнению с твёрдым образом Джейса. И вот это вот всё протягивает тёплый пакет выпечки. Не человек, а мечта. И что он нашёл в Викторе? Обычно такие как Джейс влюбляются в хорошеньких людей, у которых в жизни всё респектабельно, которым в принципе долго жить приказано. А Виктор… Виктор выглядит как умирающий. Вся жизнь у него какая-то выцветшая и молумёртвая. Да и сам он потихоньку летит в объятья смерти. Вот что Джейс мог найти в нём? Уникального и такого, чтобы прямо тянуло. Ум и у самого Джейса был. А больше у Виктора ничего и не было. Ни красоты, ни здоровья, ни лёгкого характера. У него даже денег не было, не то чтобы Джейсу вообще нужны были деньги. Мрачно всё это. Гнетуще. Надо бы дальше работать. – Чаю? – Да, пожалуйста. Ну давай, завари ещё чай, как ты умеешь, чтобы было вкусно и сочно, чтобы Виктор прямо здесь скончался от гвалта различных чувств, например чувства вины, чувств облюбованности и чувства того, как колени потихонечку покидают это бренное тело. Это же прям то, что нам нужно! Чтобы Виктор превратился в лужу! Работа. Надо работать. Руки на стол, месье Виктор, руки на стол. И просто начать писать. Надо всего лишь начать и тебя же потом за шкирку не оттащить. Один прогиб и ты погиб, как говорится, только в случае Виктора это уравнения. Он потянулся к исписанному листку, наспех глянул, заключил, что всё хуйня, перевернул лист и стал писать. И как пошло. Как поехало. Прямо работа. Прямо работается. Циферки, буковки, чёрточки. Берегитесь глупые формулы, Виктор нападает! Страшно-то как. Короче работа не пошла. – Осторожно, горячо. Джейс протягивает кружку, Виктор вздрагивает и отвлекается от закорючек на полях. Протягивает руку, берёт кружку и на какое-то мгновение его рука обхватывает руку Джейса. Виктор нервно улыбается, жмёт плечами, мол извини. Джейс лишь прикрывает глаза, тем самым говоря, что всё в порядке. Давай давай, сведи Виктора в могилу своими ужимками и своей улыбкой. Виктор же действительно издохнет. Возьмёт и прямо на стуле умрёт. Так. Это уже ни в какие руки. Виктор сам того не заметив начал злится на Джейса за то, что сам не понимает, что ему делать со своими тупыми чувствами и своим тупым знанием. И эту злость надо прервать на корню, Джейс этого не заслужил. И не его эта вина, что Виктор решил как последняя крыса подслушать разговор. Вместо того чтобы как хороший друг просто войти, не ставя Джейса в неудобное положение. Так более того Джейс даже не знает, что он в неудобном положении. Гениально. Виктор откинулся на стуле, запрокинул голову и закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Виктор пытается собраться с мыслями. Собираться они как-то не планируют. Всё ведь довольно просто, мысли и намерения ничего не значат, если нет никакого действия. «Сдавайтесь, потому что если я захвачу город силой, если я сломаю его ворота, если я пробью таранами его стены, то беспощадно уничтожу всё население и сровняю его с землёй!», «Если». Что значат слова Джейса? Мел? В сущности ничего. Абсолютно. Просто фарс и напрасная трата воздуха. Беспокоиться по поводу фарса? Это ещё больший фарс. Фарс в квадрате. В кубе. Фарс в фарсовой степени. Фарс зафарсированный фарсом. Именно. Это предложение настолько же не имеет смысла, насколько и переживания Виктора. Единственное, что его должно сейчас волновать, это работа. Джейс пришёл, Джейс уйдёт, сквозь Виктора пройдут ещё десятки людей, а его наследие с ним навсегда. Всё что бессмысленно – в сторону, всё, что имеет вес – ближе к сердцу. Все заветные уравнения, формулы, алгоритмы и чертежи. Джейс лишь для красоты будет заплаткой во внутреннем кармане. Не более. Не ему пробить грудную клетку Виктора. Только знания. Только разум и интеллект. Только идея. За идею, господа, и ни шагу назад! За этим пустопорожним «бла, бла, бла…» подсознание Виктора добрело до края рассудка, свесило ноги и стало заворожено наблюдать за тем, что руки Виктора выписывали на бумаге. Наконец-то работа пошла. А когда Виктор ещё и закусил «чем-то с корицей, что явно не Джейс», так и силы появились и даже желание провести тут всю ночь, пускай за окном всё так же разгорался холодный осенний день. На секунду Виктор задумался о том, что на зиму у него имелось только старое прохудившееся пальто. Хотя что ещё ему надо? Не то чтобы он был главным краеведом Пилтовера, а дойти до ближайшей лавки пальто хватало. Виктор исподлобья глянул на Джейса. А вот из-за этой твари пальто может и не хватить. У Джейса была какая-то природная зависимость от пеших прогулок на дальние расстояния. «Пошли, это близко» – сказал Джейс, а потом на десятом километре Виктор не выдержал и недосел недоупал на мостовую. У него и во время работы появляется это жуткое желание размять ноги. За первые полгода совместной работы Виктор, который буквально жил в академии, побывал во стольких мелких садиков и закоулочек, что просто хотелось написать Хеймердингеру нечто вроде «Многоуважаемый Ректор Хеймердингер, то есть на фонтанчик в стиле рококо у вас деньги есть, а чтобы собрать социологический вопрос, так это дело финансово неподъемное?» А по окончании года работы Виктор уже присматривал укромное место, где труп Джейса можно будет спрятать – если его не убьёт сам Виктор, то убьют несчастные стопы и колени. – Через неделю уже зима, представляешь? – Не представляю. Этот ответ был из разряда «Как ты думаешь?» «Не думаю». Над этим стоило посмеяться. Но Джейс с ошалевшими глазами смотрел в окно, подумав, что Виктор ответил всерьёз. – Почти полтора года работаем вместе. «Почти полтора года, как я спас какого-то мальчонку» – Виктор не знал почему, но называть Джейса мальчонкой было его каким-то тайным наслаждением. Джейс был выше, шире, здоровее и явно более «взрослый» в общепринятых рамках. Виктор до сих пор спал с плюшевым трицератопсом. Но всё же из них двоих мальчонкой всё же был Джейс. И этот весьма гениальный факт, который оспорить невозможно. – На самом деле не очень люблю зиму. В детстве мы с мамой чуть было не замёрзли насмерть. Жутко было. – О, я тоже как-то чуть было не замёрз насмерть вместе с родителями, – очень сближающая тема, почти настолько же, насколько и вопрос «какой твой любимый цвет?» – Да? Ты тоже пострадал от действий- – О, нет, нет, нет, ты не так понял. Просто была очень суровая зима, у отца случился какой-то приступ, он просто разворошил весь дом, сломал обогреватели и вынес все деньги, а потом их пропил. Мы с мамой были что-то вроде инженеров рабочих, а зима не самый массовый сезон. Мы уже думали, от чего умрём раньше – от голода или от холода. А потом семейка напротив умерла от отравления каким-то там газом – мы жили рядом с шахтами, такое часто случалось – так мы вынесли всё самое дорогое и продали. Так что хоть как-то дожили зиму. Джейс молчал. Очень зловеще молчал. Настолько, что Виктор оторвался от своих вычислений и взглянул на него. На его лице смесью эмоций было написано: «Мне так жаль». – О боже, давай только без этих щенячьих глаз, всё было намного лучше, чем ты себе уже напредставлял. Это была ложь. Не намеренная. Виктору действительно казалось, что всё было не так плохо – выжили же. Да и конечности в конечном итоге никто не отморозил. Хотя он заболел бронхитом, но ничего, вылечился же. И сколько бы плохих вещей не происходило, всё ведь было не настолько плохо. Виктор жив. Вроде даже хорошим человеком вырос. А раз жив, руки ноги есть, то уже не так и плохо. Наверное. В любом случае это смешная история. Смешно было когда отец от боли и страха начал разносить дом, а Виктор забился в самый дальний угол. Смешно было когда мама пришла домой, отыскала Виктора, сначала разрыдалась от страха, а потом стала кричать на него, что он ничего не сделал. Смешно было когда Виктор старался испортить чужую технику, чтобы у них была работа. Смешно было, когда рано утром мама разбудила его и сказала: «Пойдём». А в соседнем доме распространялся едкий запах химикатов и гнильцы. Было тепло. Смешно было, когда закладчик не узнал вещей своей кузины. А когда узнал – было поздно. Смешно было когда в бредовом сне, навеянном бронхитом, Виктор бежал по набережной ощущал ступнями рассыпчатый тёплый песочек, прохладу летнего бриза, лёгкость и радость, а потом проснулся от дикой боли в ноге и не смог сделать и шага. Смешно. Очень. Ещё смешнее, что глаза у Виктора сухие. Обидно слегка, но не то чтобы его бросило в какие-то сильные эмоции. Ну подумаешь, было такое. Было и было, нечего бурчать. Лишь на мгновение он застопорился взглядом на какой- то закорючке вынесенной за поля, а потом, оттаяв, вновь стал исписывать лист. А потом его вновь выдернула из вычислений увесистая рука Джейса на его плече. Виктор поднял голову. Джейс стоял рядом с ним с сострадательным выражением лица. Сжал плечо. – Джейс, нет. Не надо. Это явно не то, что требует твоего внимания, это обычный вторник Зауна, и плакаться над каждой историей встречного поперечного себе дороже, я вообще спокойно к этому отношусь. И это было правдой. Он относился к этой ситуации со спокойствием утопленника. Но Джейс всё ещё смотрел на него как на самого обиженного холодноголодного ребёнка в мире. Виктор положил руку на ладонь Джейса, кивнул головой и тихо сказал: «Всё в порядке. Серьёзно». Напоследок Виктор погладил большим пальцем тыльную сторону ладони Джейса. Тот сглотнул, оторвал руку, отвёл взгляд. Виктор бы покраснел, если бы не был болезненно бледен. – Извини. Просто… звучит ужасно. Виктор хмыкнул, пожал плечами. – Оно ужасно первые месяца три после рождения, потом привыкаешь, – Виктор усмехнулся своей же шутке, Джейс же нервно улыбнулся. Виктор вздохнул и закатил глаза. Вот эта привычка жителей пилтовера, сначала усугублять ситацию до невозможного, а потом ходить с кислой мордой и думать о том, почему же все так страдают – конкретно так раздражала Виктора. – Всё. Кыш отсюда. Хочешь выпустить свои сострадательные силы – придумай как обезопасить работу в шахтах, а меня не трогай. Виктор тряхнул плечом, склонился над листком бумаги, отрезая любую возможность его вновь отвлечь. Если бы Виктор не относился так категорично к любому виду сочувствия, то он бы увидел, как очень тихо вздыхает Джейс, трёт запястье, опускает взгляд в пол. А после, кинув ещё один полный сожаления взгляд, уходит в другой угол комнаты разбирать оборудование. А если бы Джейс, уходя, вновь посмотрел на Виктора, то увидил бы, как тот разминает плечо, которое совсем недавно сжимал Джейс. И он бы подумал, что сжал слишком сильно, абсолютно не понимая того, что в этом мире нет больше ни одного другого существа, что могло бы сжать плечо Виктора с теплом и оттого Виктора каждый раз прошибало от такого маленького, но очень важного знака внимания. Виктор вновь сделал глубокий вдох. Такими темпами у него начнётся гипервентиляция. Надо помнить, зачем он сюда пришёл. Поработать и попробовать один набор рун для самоцвета. Зимой и летом одним болезненным цветом Виктор окрашен. Мастера сложения хайку зааплодировали бы стоя, а Виктор сидя, потому что работа мать вашу, потому что коленки. И зимой и летом Виктор если в работу втяенется, то его и щипцами не оторвать. И не знакомы ему чувство голода, недосып и мигрень, если он работает. Бумагу зальёт алая кровь, а он лишь окунёт ручку и продолжит писать. Смерть не причина отлынивать! Прошёл ли час, прошёл ли день, секунда, вечность, неделя – неважно. Виктор одурманен. Улыбается. Всё так ровно сошлось, число красивое, формула элегантная. Он берёт в руку листок, костыль подмышку, и не, отрывая взгляд, вновь пробегая взглядом по строчкам, идёт к стабилизатору самоцветов. – Джейс, меня возможно разорвёт на кусочки, так что завещаю тебе своего трицератопса! – Виктор крикнул это в неизвестность. Был ответ, не было. Виктора не волновало. Он настроил руны и включил установку. В воздух не взмыл, приподнялся на пару сантиметров и вновь встал на пол – трёхмесячные труды. Где-то там Джейс что-то кричал. Может где-то за спиной. Может где-то в другой вселенной. Может вообще не кричал, может просто тихо стоял и верил в то что Виктор не способен на ошибки. Не важно. Виктор улыбался. Даже если и разорвёт, то это так неважно. Так вторично. Если ошибка и есть, то Виктор прямо сейчас её распознает. И в момент, когда небо заменит пол, когда он сможет бежать, когда наконец в лёгких станет чисто и пусто – тогда он узнает была проблема или нет. Не стоит бояться неизведанного. За ним всегда освобождение. От боли или от жизни. Но за ним всегда свобода. Всегда. Крик, поворот рычага, лёгкая тряска, темнота, твёрдый пол. Виктор упал на пол. Уставился в потолок. И тупо улыбался. Не разорвало. Переместило. Натурально переместило. В ушах лёгкий звон, прогорклый вкус тошноты скопился в горле, голова кружится. Так ужасно и так хорошо одновременно. Он зажмуривается. Его осторожно берут за плечо, слегка трясут. Звук доходит слово сквозь толщу воды. Похоже его бьют по щекам. Ощущение такое будто бы щёки колет сизый мороз. Виктор вытягивает руку и пихает что-то, что пытается привести его в чувство. То есть лицо Джейса. – Я в порядке, в порядке… Дай секунду. Секунды ему не дают, придерживают за спину, и тянут за руку. Виктор ощущает себя тряпичной куклой, совсем безвольной и беспомощной. Он открыл глаза – мир был в расфокусе, но потихонечку собирался в общую картину. Всё ещё кружилась голова. Джейс поднял его, одной рукой перехватил его под грудь, а второй начал отряхивать его спину и ноги. Да так отряхивать, что похоже без тяжких увечий Виктор из лаборатории не выйдет. До Виктора, который всё ещё прибывал где-то отдельно, дошло лишь обрывочное бурчание: «Ну как так можно было… Всё понимаю, но ты же себя не бережёшь… А что было бы, если» – Не было. Мир на секундочку остановился. Как и побои. Виктор взглянул через плечо на Джейса. Он до сих пор был мутным и размытым. Виктор пытался на нём сфокусироваться, но в последний момент изображение вновь размывалось. Он вновь зажмурился, до искр в глазах, открыл глаза. Джейс расплывчатый собрался в Джейса привычного. Тот смотрел на него с некоторым страхом и жалостью. – Мне бы этого, – Виктор покрутил головой так, будто она едва была прикреплена к телу. Он нашёл диванчик, но совершенно не мог сформулировать мысль «мне надо принять горизонтальное положение» – Диванчик, короче. Мгновение. На губах… нечто. Виктор облизнулся. Почувствовал солоноватый металлический привкус. – И… тряпку. Наверное. Джейс осторожно убирает руку, которая придерживает Виктор, Виктора ведёт вперёд, но во-первых, он делает шаг, чтобы не упасть, а во-вторых Джейс хватает его за шиворот. Виктор всё же нащупывает чужую руку где-то под своим локтем, упирается и просто идёт вперёд с закрытыми глазами. Джейс придерживает его за локоть, когда тот ложится на диван, следит за тем, чтобы он обязательно повернул голову на бок( иначе кровь в носоглотку затечёт), и только после того как Виктор промычал ему что-то неразборчивое в ответ на вопрос «Ты тут не умрёшь, без меня?», ушёл, предположительно, за тряпкой. Виктор лежал на диванчике, приходя в себя. Пара фактов, которые он понял: сейчас вечер, верхние лампы выбило, а сейчас на табурете рядом с ним стоит старенькая керосинка, сам Виктор голодный, холодный и сонный, а ещё с больной головой. И кровь на вкус отдаёт какой-то желчью. А ещё, похоже, что Виктор выучил звук ходьбы Джейса. Виктор до сих пор со вздрогом помнит шум неуверенной но тяжёлой ходьбы отца. Иногда в голове даже не успевала сформироваться мысль «пришёл отец», а коленки Виктора уже дрожали. Сейчас же в голове даже не успела сформироваться мысль «Джейс пришёл», а губы уже дрогнули в лёгкой улыбке. Так глупо. – Как вы тут без меня? – Мы тут без вас плохо. – Как ужасно. – Не то слово. Джейс медленно и осторожно подложил руку под голову Виктора. Виктор открыл глаза. Рядом теперь светила не только керосинка но и пара небольших фонариков – Джейс принёс из дома в начале зимы, чтобы «добавить праздничного настроения». Сейчас этот мягкий свет спасал бедную голову Виктора от того, чтобы она окончательно отвалилась и укатила в неизведанные края. Джейс стал прикладывать тряпку к лицу Виктора. Тот вновь закрыл глаза. Он не был настолько измучен. Он вполне себе мог сейчас сесть, пускай и не без искр в глазах, вытереть окровавленное лицо, прийти в себя и отправится в свободное плаванье «нахуй». Но рука Джейса так… правильно лежала на затылке у Виктора. Вот просто оно ощущалось правильно. Не хорошо, не плохо, не как-то иначе. Просто как будто бы так и надо. Наверное это было эгоистично. Особенно с позиции того, что Виктор знает. Особенно с позиции того как этот момент может ощущаться для Джейса. Возможно Виктор ужасный человек. А возможно ему просто стоит перестать третировать себя и отдаться моменту. Потому что он ощущается так правильно. К тому же очень скоро этот момент станет очень не правильным. На такой шум обязательно должна будет прийти либо стража, либо Хеймердингер, либо и стража и Хеймердингер. В любом варианте – очень уставшие от Виктора. Он с самого появления на пороге академии заимел статус подрывателя. И ни разу не дал повода сомневаться в том, что его титул заслужен упорным трудом. И даже если бы в один момент перед Виктором образуется волшебная фея и скажет, что она может сделать все эксперименты Виктора абсолютно свободными от взрывов и сопутствующего успеха, то он застрелит эту тварь из дробовика. Феи это блять не шутки, они едят детей, в них только стрелять и только из дробовика. А потом душить этих тварей старыми носками, потому что они живучие как тараканы. Как бы там ни было, Виктор любил некоторое количество разрушений и неожиданных исходов. Из-за такого вот исхода когда-то появился человек. Из-за него пошёл прогресс. Эволюция. Наука требует жизни, требует неожиданности и разрушения. Её не обуздать и это надо принять. А потом взять и понять как ужасы внешнего мира обыграть под свои нужды. Это никогда не было чистым и красивым процессом. Роды тоже некрасивые, болезненные и грязные. Но что получается в конце! И если самый главный акт создания в жизни человека проходят через такой ужасный процесс, то почему остальная жизнь должна идти гладко и ровно? Жизнь просит грязи, жизни это надо. И Виктор будет первым, кто вляпается в эту жижу. Первым, возможно последним, но жалеть не будет. Потому что прямо сейчас итог его «вляпывания» так мягко держит его за голову, гладит ненавязчиво затылок большим пальцем и вытирает лицо. А ведь когда-то Виктор даже смирился с тем, что может попасть в тюрьму из-за него. Такой ужасный случай. Такой прекрасный результат. И всё же идиллию прервали. Вошёл какой-то стражник, печально так вздохнул (ему предстояло писать огромный отчёт, а это уже третий раз за месяц, когда в лаборатории что-то происходит), придётся потом долго объяснять Хеймердингеру почему его не разбудили и не рассказали о произошедшем, потом ему придётся стоять перед начальником и говорить ему всё то, что он написал в отчёте, рассказал Хеймердингеру, и успел пожаловаться жене. Джейс с лёгкой улыбкой на лице и распростёртыми руками направился утешать человека, подготавливая его к будущему. Виктор уже представил как с такой же улыбкой и позой Джейс рассказывает раковому больному о том, что жизнь продолжается, что это просто надо пережить, что вы прекрасный человек и не надо бояться Хеймердингера, он вообще человек (человек ли) хороший и вообще идите отдохните, он сам словечко замолвит. Когда-нибудь он точно так же скажет Виктору, что ему остался месяц. Виктор всё же принял сидячее положение. Взъерошил волосы. Memento mori, как говорится. Пьянствуй, танцуй, веселись, больше этого момента с тобой не случится. Кадра, где широкая спина Джейса, обтянутая хлопковой бордовой рубашкой, подсвеченная мягким золотистым светом от керосинки с одного бока, и слабым голубым свечением от самоцвета с другого, больше не будет. Никогда. Никогда больше не повторится точь-в-точь то, как он держал Виктора. Что-то будет другим. Что-то ускользнёт. Мгновение исчезнет, пройдут минут, Виктор не будет другим, керосинка разобьётся, фонарики помнутся, сменится лаборатория. Ничто не будет таким как прежде. Виктор пригладил волосы. Посмотрел на Джейса. Тот неожиданно обернулся, улыбнулся неловко и пожал плечами. Мол «прости что ушёл, тут с человеком надо обговорить пару вопросиков». Виктор улыбнулся в ответ и кивнул. Нет смысла грызть себя. Абсолютно. Даже если Джейс не любит его и это всё было ошибкой. Виктор смертен. Даже больше чем все остальные. И если ему суждено скончаться, то он хочет, чтобы последнее его мгновение было наполнено смыслом. Неважно каким. Неважно как. Может смысл это та дурацкая керосинка. Может – дурацкая рука на затылке. Может смыслом всего был тот дурацкий кораблик из детства. Смысл жизни человека в принципе всегда до одури дурацкий. И раз так, то смысл Виктора будет самым дурацким. Самым грязным. Самым неожиданным. Самым тупым. В конечном итоге, может в этом и был смысл. Наконец-то Джейс вернулся. – Хватит игр на сегодня. Если я проведу в этой лаборатории ещё десять минут, то от неё камня на камне не останется. – Да, мне что-то подобное сказал охранник и настоятельно рекомендовал вывести тебя отсюда любыми силами. – Не смею тебя останавливать перед гражданским долгом. Виктор протянул руку, Джейс взял её и потянул на себя. Трость оказалась в другом конце зала, Виктор кое-как доковылял до неё, опираясь на Джейса. – Ты кстати тоже идёшь домой. – Почему? – Очевидно, потому что я так сказал. Если ты тут задержишься ещё на десять минут, то от моих записей останутся лишь огрызки. – Но ради технической революции- – Ради технической революции я готов свернуть себе и тебе шею, а записи мои не трогай, после тебя там один беспорядок и хаос. Джейс надевал пальто. – Я думал, тебе нравится беспорядок и хаос. – Везде, мой милый, кроме моих записей. Ты не думай, что раз я калека, то ты в безопасности. Заунский калека это всего лишь злой мужчина вооружённый тупым продолговатым объектом. – Виктор, прошу без рукоприкладства, моя мама расстроится. – Ну раз твоя мама расстроится, то не буду. – Правда? – Нет. Джейс фыркнул. Одёрнул воротник, посмотрелся в зеркало, пригладил волосы. А тем временем Виктор захватил ключи со стола. Они вместе вышли, Джейс подождал, пока Виктор закроет лабораторию. – Так… ты всё же живёшь в академии? – Где мне ещё жить? Я буквально найдёныш этой академии, Хеймердингер еле еле уговорил других преподавателей принять меня. А в то время у меня денег не было даже на новую пару штанов. Виктор с замиранием сердца вспоминал этот период. Это было вторым по счёту ужаснейшим временем. Первое – когда убили мать, а отец повесился. Но вместе с тем, глупый мозг всё равно искажал воспоминания, отчаянно пытаясь выдать весь тот ужас за радость юношеских лет. – Помню, меня всей академией подкармливали. Но в итоге всё было так плачевно, что я на третьем курсе сдал экстерном экзамены за пятый курс и выпустился. Так хоть немного полегче стало. Как минимум от работы ассистентом денег хватило на нормальный костюм. Для Викора это было смешно. Возможно шутка и злая, но всё же смешная. Он оторвал мечтательный взгляд от потолка и с блаженной улыбкой посмотрел на Джейса – не стоило. Потому что Джейс опять занял позицию жалобной собаки, которой так жаль что с Виктором это произошло, ему так жаль, что люди вокруг него такие бессердечные, ему так жаль что мир так несправедлив. Абсолютно забывая что его же потакание власти и является причиной тому, что с Виктором это произошло. Не потому что люди злые. Не потому что мир несправедлив. Потому что высшему свету абсолютно плевать на последствия своих действий. И только поэтому. И по этой же причине Виктор резко заехал локтем ему в бок. Оба сделали вид что ничего не произошло. – В последнее время спать совсем не могу. – Бессонница? – Вроде того. Просто пялюсь в потолок до самого утра. – Это не есть хорошо, – Джейс на мгновение задумался. – У тебя есть какие-нибудь травяные настойки? – Ну… допустим. – Попробуй пропить, мне обычно помогает. Два-три денька и режим восстанавливается. – Хорошо. Тот факт, что у настойки нехилый градус, Виктор умолчал. В парадной Виктор и Джейс расстались. Джейс перед уходом как обычно притянул Виктора за плечо и обнял его одной рукой. На какое-то мгновение Виктор представил как он выдыхает Джейсу на ухо «Я знаю, что ты меня любишь. Страдай.», бьёт его по колену, сбегает из академии, захватывает Пилтовер, устраивает диктатуру, а потом у них с Джейсом начинается отвратительно долгий злостноэротический роман до крови. Увы, Виктор даже бегать не может. Поэтому эту мысль он придержал на потом. Виктор улыбался себе под нос. Тупо очень. Он великовозрастная детина, учёный, почитаемый человек, в конце концов – создатель лучшего будущего для Пилтовера и Зауна. А до сих пор хихикает с таких глупостей. Ну и ладно. Ну и что? Так то Виктор просто хихикает и думает о том насколько нелепо он бы выглядел в амплуа супер злодея. А так бы мог людей убивать. С такими весёлыми мыслями Виктор дошёл до своей каморки и даже успел переодеться. Сколько бы лет не прошло, Виктор до сих пор чувствовал, что эта небольшая комната так велика для него и так пуста. Несмотря на то, что он знал – у некоторых жителей это и за шкаф не считается. И в молодости Виктору каждому хотелось сказать – ты зажравшаяся свинья. Но с возрастом он немного расслабился и успокоился. Жители Пилтовера за всю свою жизнь не узнают и десятой части того, что прожил Виктор за свои первые десять лет. Они не знают другой жизни. И им так плевать на другую жизнь. Был бы Виктор более удачливым, родись он тут, он бы тоже плевал на других людей и смотрел на них свысока. Это просто зависть. Виктор уже успел вытащить большую ложку из ящика стола и взять небольшую, квадратную, зелёную бутылку. Кто он такой, чтобы не выполнить волю самого Джейса Талиса?! Лицо прогресса, жопа элитности! Нет уж, раз он сказал принять на душу, значит Виктор примет. Или как говорил отец «сто грамм лекарства внутрь». Виктор налил ложечку травяной настойки, улыбнулся своему отражению в этой же жиже. Потом перевёл взгляд на стену. – За ваше здоровье! – он сделал пару резких глотков из горла. На стене висел его же портрет с плаката какой-то там конференции. На портрете он выглядел здоровее и свежее. Даже улыбался нахально. Этому парню явно здоровья не занимать. Виктор вновь глянул на ложку в своей руке. Не долго думая, он выпил. В дверь постучали. «Сейчас меня похитят, будут пытать, а потом убьют» – подумал Виктор и пошёл открывать дверь. За порогом не было ни убийц-маньяков, ни пыточников. За дверью стоял Хеймердингер и его… Виктор так за всё время пребывания в академии и не удосужился спросить что это за существо. Будем считать, что это помесь собаки и яйца. – Виктор, мой мальчик, добрый вечер. Мне больно это говорить, поэтому скажу как есть – тебя выселяют из академии. Маньяком сейчас станет Виктор. И убьёт сам себя. – Это из грустных новостей. Из хороших – советчица Медарда распорядилась, чтобы тебе оплатили любую квартиру, вблизи академии. Тебе помогут со всем, тебе останется лишь ткнуть пальцем в то, что больше понравится. За эти же деньги можно спокойно нанять киллера, чтобы тот застрелил Виктора. Или Виктор просто мог купить винтовку и застрелиться. Или он мог этой винтовкой расстрелять пол академии, чтобы в итоге миротворцы подстрелили уже его. Наверно это хорошо? Роскошь, заслуженное уважение, почётное место. Наверное надо радоваться. Виктор косо взглянул на свой портрет. Портрет взглянул в ответ и в глазах его было только одно: «Что с височками делаем?». И в глазах самого Виктор покоился известный ответ: «Простреливаем». – Виктор. Это так глупо – привязаться к этой глупой коморке. Тут вообще-то до сих пор стоял шкаф с мензурками и реактивами, а одна из верхних ламп была выбита. Это вообще-то щедрость, раз советчица решила взмахом руки исполнить такой «каприз». Виктор должен быть благодарен. Должен тянуться к этому всей душой. Лучшая жизнь. У него даже может быть своя собственная ванная, а не общая душевая, в которой он запирался по ночам. Это банально удобнее. Нет повода для печали. – Виктор? Это же радостная новость. Только вот проблема – тупой Виктор очень тупо привязался. По очень тупой причине. Только в академии у него была хоть иллюзорное, но чувство общности. Чувство того, что он не одинок. Он мог видеть десятый сон, но на краю сознания всё равно всплывало осознание того, что охранники за дверью вновь разговаривают о том, кто с кем спал. Когда он обедал, он сидел за самым дальним столом в кафетерии, но до него всё равно доносились обрывки разговоров о том, какой же декан отвратный старый хрыщ. И даже во дворике, когда он просто грелся на солнышке, где-то совсем рядом кто-то целовался. Почему-то Виктора это не раздражало. Ему просто было хорошо от того, что вот вроде он даже и не одинок. Люди же рядом. Они живут, они злятся и ненавидят, дружат и любят. В любой момент Виктор может просто подойти и стать частью этой жизни. Просто он не хотел. Но возможность была. А в новой квартире не будет. От Джейса Виктор знает, что в новых домах Пилтовера стены такие толстые, что почти звуконепроницаемые. Кварталы близ академии – самые спокойные, а значит шума от соседей не предвидится. Да и соседи эти будут совсем незнакомые и непонятные. Если в академии находятся исключительно единомышленники, то за пределами ворот целый новый мир. Целый новый мир, из которого Виктор знает только продуктовую лавку, подвал портного и маленький бар, откуда он берёт свои прекрасные зелёные скляночки. И больше никого. – Виктор! Никого. Виктор опустил взгляд на свои руки с полупустой бутылкой. Хорошо, он признаётся, он никогда бы не подошёл и никогда бы не стал общностью студенческой жизни. В студенческие годы он был слишком всклочным, после выпуска его интересовала работа. А тот, кто не мог его поразить, сразу выпадал из сферы интереса Виктора. А сейчас… А сейчас он тупо застрял с Джейсом, который тупо в него влюблён и тупо молчит. Разве не весело? Виктор изо дня в день будет приходить в лабораторию, работать на износ, смотреть на Джейса, зная, почему тот смотрит в ответ. И всё равно будет молчать. Потому что это справедливо. А может потому что Виктору просто тошно. От себя, от Джейса, от работы, от Пилтовера, от жизни в принципе. Просто тошно. И никакая настойка с травками это не вылечит. Виктор всегда выбирал сам. Его одиночество – результат его выбора. Молчание – результат его выбора. Сотрудничество с Джейсом – результат его выбора. Но выселение из академии это сущий кошмар и катастрофа, над которой у Виктора нет власти. – ВИКТОР! Виктора трясли за плечо. Он в последний раз взглянул на тёмно-зелёное стекло. Поднял глаза. – Ну, похоже, меня выгоняют из академии. В глубоких тёмных глазах Джейса отразилось нечто. Что-то среднее между неверием и животным желанием убивать. Виктор вновь понурил голову. Он ведь в лаборатории. Бутыль другого размера. Голова раскалывается. Но почему-то опьянение не ощущается. Хотя он ещё вставать не пытался. Он помнил, что была каморка, был Хеймердингер с его яйцевидной собакой и был облезлый плакат. Были настойки, были травки, были коридоры. Может был рассвет, может два. И много чертежей. И много алкоголя. Ноль эмоций. Голова будто стала трезва как стёклышко. Как отцовские глаза, когда он напивался до такой степени, что на мгновение было похоже, будто он трезв. Будто прямо сейчас он понял всё. Понял всех. И рука, которую он поднимал, казалось была поднята чтобы погладить Виктора. Чтобы погладить… И была кровь и был закат, который пылал как лицо краснокожего. Эти закаты всегда на что-то похожи. И море, море зелёных склянок, от которых так и несёт травами и лекарствами. – Они не посмеют, – Джейс действительно готов был прямо сейчас пойти к той приятной девушке, имя которой Виктор постоянно забывал, отобрать у неё ружьё и перестрелять всех к чёртовой матери. – Да нет. Посмеют. – Я- – Ничего ты делать не будешь, – Виктор, несмотря на опьянение, сказал это твёрдо, – мне просто выдают квартиру. Джейс не понял. У него прям на лице крупным кеглем написано: «НЕПОНЯТНО». А Виктор смотрит на бутылку и думает, что, то количество алкоголя, которое он выжрал, может убить лошадь. Жалко, что он не лошадь. И всё же из гипотетических соображений проекция Виктора подходит к этой полумёртвой полупьяной лошади. И эта лошадь своими большими лошадиными глазами полных сожаления говорит: «Виктор, у вас не жизнь, а пиздец, застрелитесь». И Виктор, залившись краской, будто нашкодивший старшеклассник, отвечает ей: «Да понимаете, то руки не доходят, то ноги». Лошадь убита, Виктор плачет, травы растут и настаиваются, а после вливаются в нутро самого настоящего Виктора. Как же тупо. – Виктор, – мягко и вкрадчиво. Джейс садится на корточки перед ним. И отчего-то эта сцена кажется Виктору такой семейной, – Что происходит? Виктор улыбается. Не смотрит на Джейса. Прикрывает глаза и ведёт плечом. – Ничего, – так тупо. Виктор не видит себя со стороны, но может поставить на то, что глаза у него водянистые. Джейс медленно, предельно осторожно кладёт свою большую тёплую ладонь на запястье Виктора. Прикосновение отдаёт током. Он осторожно ведёт от запястья к ладони Виктора. Поглаживает большим пальцем. И забирает бутылку из рук Виктора. Виктор мог бы отобрать её и разбить о голову Джейса. А потом выпрыгнуть в окно. Распластаться на земле и пьяными лошадиными глазами смотреть на тупой закат. Радоваться жизни, которая с секунды на секунду кончится. Но вместо этого он просто разрешил Джейсу забрать бутыль. – Что случилось? На этом моменте его мать обычно отвешивала ему подзатыльник. А Виктор глупо улыбался. – Ничего. Боже, была бы мама жива, она бы свернула ему шею. Виктор конечно же отбивался и старался уйти из-под маминых рук. Но мама не была инвалидом. А он был. Это всё и решало. Джейс ещё мгновение смотрел на него. Потом встал, сел рядом и крепко обнял Виктора. Может быть Виктор что-то чувствовал. А может нет. Его просто мелко трясло, в глазах были слёзы и он мечтал о том, чтобы раскроить Джейсу череп, а потом медитативно сложить из него скелет для класса анатомии. Потому что в данный момент, когда Джейс прижимает Виктора к себе тот наверняка думает: «О нет, он такой бедный и несчастный, маленький воробушек. Ничего, сейчас я всё возьму в руки и сделаю его жизнь прекрасной сказкой». И лишь за это Виктор готов был убить. Потому что реакций на калек, а в особенности очень заёбанных калек, всего две: отвести взгляд, чтобы даже не думать о их существовании, и прийти к ним аки главный спаситель утопающих, ведь те явно со своей жизнью не могут справиться. Для вторых людей эта возня всё равно что возня со взрослым ребёнком. Вон уже и говорить может и думает сам и кушает, но вместе с тем его можно потягать как куклу, понянчиться. Увы горящие глаза Джейса каждый раз подтверждали то, что он из второй группы. Хотя иногда, всего лишь иногда, когда рука Джейса ложилась аккурат меж его лопаток, Виктору казалось, будто он видит в нём равного. Но эту иллюзию лучше разбивать сразу. Иначе потом проблем не оберёшься. Но вместе с тем… Виктору так нужны были эти объятия. Ему действительно хотелось, чтобы Джейс просто всё сделал за него, чтобы ему помогли с этой навалившейся кучей. Потому что Виктор гениальный учёный, но тупой человек. И по-человечески он жить не умеет. Он просто не знает, что люди делают в своих огромных домах. Как они живут эту жизнь. Жизнь для Виктора – это работы и отдых, который нужен для того, чтобы работать усерднее. – Я могу помочь, если хочешь. – Я справлюсь… Я справлюсь сам. Просто, – Виктор дёрнул плечами, – Я так привык к моей рутине. – Иногда и разнообразие нужно, –Джейс старался поддержать его как мог, – Зато теперь ты можешь обставить свою квартиру цветами! Думаю тебе придутся по вкусу фикусы. Виктор фыркнул. Тихо и не уверенно. Но потом всё же тихо рассмеялся. Зарылся всей пятернёй в свои волосы. Повернулся к Джейсу. – Джейс? – Да? – Что такое фикус? Виктор смеялся. По щекам размазаны слёзы. Насколько он плох по шкале от «неизлечимо больной» до «пристрелите чтоб не мучался»? – Очевидно это то, что я принесу тебе на новоселье. Джейс старался улыбаться, но улыбка была кислой. Виктор не осуждал. – Ладно, поплакали и хватит, работа сама себя не сделает. Виктор предпринял попытку встать. Как сказал бы главный советчик: «Очевидно, попытка была неудачной. Счастья вам и здоровья. Денег нет». Виктор вновь сел на диван. – Джейс, сделай милость, сбегай мне за водой, аспирином и кофе. – Никакого кофе, – его интонации напоминали слегка разозлившуюся мать, – Я не знаю, сколько ты прошатался пьяным, но кофе – последнее что нужно твоему организму. – Мой организм никто не спрашивал. У меня в планах было начать чертежи дирижаблей на хекстек двигателях. – Ну так ты уже их сделал. Виктор как сидел с придурковатой улыбкой, так и остался. Он слегка склонил голову, смотря на Джейса исподлобья. – Не понял. Джейс хотел что-то сказать, сделал шаг в бок, посмотрел на Виктора, встал обратно, вновь открыл рот, вновь закрыл, потом махнул рукой и ушёл к столам. И пришёл с чертежом. Виктору в руки дали чертёж дирижабля. Пробежавшись глазами навскидку Виктор не заметил никаких серьёзных ошибок. – Это чьё? – Твоё. – Нет. Виктор нервно хихикнул. Нет, он конечно тот ещё трудяга, но не до того же, чтобы в пьяном и предельно грустном состоянии заниматься сраным черчением и физикой! – Почерк твой. – Ты откуда знаешь? – Ну. Мы с тобой работаем. Вместе. Уже как пару лет. Я читал твои записи, – Джейс смотрел на него как на умалишённого. Его умалишённого. – А тебе кто разрешил? – Ты. – Нет, – Виктор вёл себя как умалишённый. Джейсов умалишённый. На этом момент Джейс уже не выдержал этот псевдоироничный псевдосаркастичный разговор, прикрыл ладонью глаза и постарался не рассмеяться в голос. Виктор покрутил на пальце прядь волос. – Ладно, отставив шутки – я не помню, чтобы я это делал. – Мне бы твою продуктивность. Когда я напиваюсь, я могу только травить ужасные отцовские анекдоты. – Прошу тебя, никогда не пей при мне. – Так точно, сэр, – Джейс отсалютовал. Он подошёл к Виктору, забрал у него черчежи от греха подальше. – Сделай милость – ляг и отдохни. Ты даже будучи пьяным перевыполнил план на месяц. – Ничего не обещаю, но попытаюсь. – Спасибо большое. – Большое пожалуйста. Джейс ушёл. Виктор всё так же сидел и не предпринимал вообще никаких попыток лечь. Тайна пьяного дирижабля, о котором он не помнил, заняла собою всё место в голове. Поэтому не долго думая, очень вероломно, опираясь на стул, Виктор всё же встал и подошёл к столу. На котором лежала записная книжка Джейса. Которую Виктор имел обыкновение почитывать. Но не имел обычая смотреть на маленькие наброски своего лица. Иногда ручкой, иногда карандашом. Где всегда неизменно деталью были мешки под глазами и лёгкий румянец. Ох. Ох. Сладкий ребёнок лета, как же плохо тебе будет, когда ты всё же решишься сделать первый шаг. Ты так разочаруешься в человечестве, то ли от историй Виктора, то ли от самого Виктора. Это будет ужасно больно. Но в своей манере прекрасно. Когда на маленькое мгновение в твоих глазах отразится улыбка Виктора, перед тем как ты решишь совершить геноцид. А до тех пор – пускай эти милые наброски покоятся в книжке. Виктор не скажет и слова. Но честно постарается замирать чуть чаще, когда Джейс будет заглядываться – с носом Виктора у Джейса проблемы. Зато у Виктора нет никаких проблем с Джейсом. Совсем никаких. Пройдут года, Виктор будет покоится под могильной плитой. А проблемы так и не найдётся. Пока под рукой у Виктора костыль, выкованный Джейсом, пока в его новом доме будет стоять фикус, пока Виктор работает в их общем кабинете. Проблем не существует.