Магия Рождественской ночи

– Превосходно, – с губ Селены срывается саркастический комментарий, когда она видит толпу горожан, в ажиотаже чуть ли не давящих друг друга у мясной лавки. Каждый хочет урвать себе лучший кусок индейки к празднику, ведь хорошо обставленный стол это не только гастрономическое удовольствие, но и способ показать свой статус. “Сплошной балаган, показуха и мнимое веселье, от которого через пару дней не останется и следа,” – мысли Селены сегодня особенно мрачны и агрессивны, ведь если бы чертова Жозефина не разбудила ее ранним утром и не снарядила за покупками, девушка предпочла бы вообще не выходить из комнаты. Селену всегда воротило от Рождества. Во взрослой жизни потому, что вся работа останавливалась, так как бизнес-партнеры, поставщики и даже подчиненные почему-то были уверены, что из-за каких-то “особенных” дат на календаре они вдруг имеют право забыть обо всем на свете и полностью остановить работу. В детстве же ее воротило потому что каждый ребенок приюта в эти дни думал только об одном: о родителях, которых не было рядом. Другие девочки в ночь перед Рождеством всегда просили небесных ангелов вернуть им маму с папой хотя бы на минуту. А Селена не просила – потому что знала, что никто не вернется. Никогда не возвращается. Девушка все так же стоит поодаль от толпы и блуждает взглядом по улице, оттягивая тот момент, когда ей все же придется вклиниться в этот рой и исполнить поручение Жозефины. Снега нет, лишь ледяная корка покрывает скомканную грязь Тотспела, и промозглый холод забирается своими колючими пальцами под одежду. Презрительно отвернувшись от лавки, Селена вдруг замечает на противоположной стороне улицы девочку лет десяти, явно одетую не по погоде. Малышка дрожит и завороженно смотрит на что-то в своих руках. Селена невольно подходит ближе и видит, чем так увлечена девочка: это длинные спички, которые ребенок зажигает одну за другой и смотрит на пламя, пусть на несколько мгновений, но согревающее ее руки. “Жизнь несправедлива. Кому-то везет родиться в обеспеченной семье, а кому-то – нет. Это нормально. Если эта девчонка научится крутиться и бороться, то сможет добиться всего, как добилась я. А если нет… что ж, слабым людям достаются никчемные судьбы, и это справедливо”, – так бы подумала Селена из прошлого. Но сейчас девушка колеблется. Раньше она думала, что любой человек может добиться своей мечты, если будет упорно работать, но что с ней стало теперь? Она заперта в этом ужасном городе, и как бы она ни старалась, как бы ни боролась, ей не избавиться от места прислуги в чужом, жутком доме. “В моей жизни мне во многом повезло. Не каждый ребенок оказывается в приличном приюте и не каждому подворачиваются те шансы, которые подвернулись мне. Мой успех – это не только моя заслуга. Есть вещи, которые сильнее нас”, – мысленно заключает Селена и, быстро подойдя к девочке, присаживается на корточки около нее: – Привет, малышка, а где твои родители? – Селена старается удержать на своих губах улыбку, хоть это и сложно, когда видишь столь исхудалое лицо ребенка. – Маменька торгует, я ее жду, а папенька от болезни помер, – тихо и немного удивленно отвечает девочка, а затем поспешно поджигает следующую спичку. – Вот что, постой здесь немного, я сейчас приду, – Селена решительно встает и торопится к лавкам. Теперь ей не составляет труда протиснуться сквозь толпу горожан и пробраться и продуктам: она покупает немного жаренной индейки, яблок, печеной картошки. Ее ориентированный на практику мозг принимает решения быстро, и, когда девушка находится в таком стремительном порыве, никто не может остановить ее от достижения поставленной цели. Не зря же столько лет она занималась бизнесом! Вскоре Селена возвращается с едой и теплой шерстяной шалью, в которую поспешно закутывает девочку. – Тут еда и… вот, это передай своей маме, – девушка кладет в детский кулачок несколько оставшихся монет. – И запомни, пожалуйста… – Селена на секунду останавливается, думая, что бы она сама хотела услышать в детстве, – даже в самые темные времена будут люди, в которых ты сможешь найти свет, – еще раз поправив шаль на смотрящей на нее во все свои большие глаза девочке, Селена разворачивается на каблуках и теперь уже с искренней улыбкой отправляется назад к отелю. “И все же, почему мне в голову пришла именно эта фраза? Я имела в виду кого-то конкретного?” – как только мысль проносится в голове, сердце девушки тут же приятно сжимается, но додумать ей не удается: Селена тянет на себя входную дверь отеля и понимает, что прямо сейчас возвращается к Жозефине с пустыми руками. Тяжелый вздох стирает улыбку с губ, и Селена гордо выпрямляется, готовясь к худшему. *** – Так ты изволишь мне сказать, куда ты дела деньги? – узкие губы Жозефины чопорно отчеканивают каждое слово. – Потеряла, – с демонстративным равнодушием произносит Селена, вздернув подбородок и смотря куда-то в угол комнаты. Девушка всем своим видом показывает, что Жозефина не достойна даже ее взгляда. Хозяйку отеля такое поведение, естественно, выводит из себя, и Селена искренне потешается тем, как женщина старается сдерживать себя в этот “святой” для нее праздник. Жозефина подходит к Селене очень близко, чтобы выплюнуть следующую фразу служанке в лицо: – Кто бы сомневался, что ты окажешься еще и воровкой. Селена не реагирует. Она уже достаточно изучила эту женщину, чтобы знать, что та способна свариться в соку из собственной желчи, даже если особо и не подливать масла в огонь. – Даже если я успею купить что-то к завтрашнему обеду, ты не получишь от него ни куска, – Жозефина бросает на стол свой последний козырь, а Селена, кажется, только этого и ждет. Она поворачивает голову и, смотря в лицо разгневанной хозяйке дарит ей свою фирменную ироничную усмешку: – И хорошо. А то как знать, вдруг я бы потом снова почувствовала себя плохо. Туше. Этот словесный раунд Селена выигрывает. Жозефина не находит, что ответить, и вместо этого резко начинает раздавать Селене указания по уборке дома к завтрашнему приему гостей. Весь оставшийся день Селена стирает, моет, драит, вытирает пыль, наматывает на метлу паутины и ломает ногти, стараясь песком отскрести от посуды копоть. “Такое ощущение, что Жозефина думает, что в Рождественскую ночь Иисус не родился, а основал Санэпидемстанцию”, – мысленно язвит девушка, но тем не менее продолжает работу. Раньше она бы искала любой предлог, чтобы избавить себя от этих унизительных заданий, но каким-то образом ей удается войти во вкус. Селена даже стала замечает, что получает какое-то странное удовольствие, когда кожа на ее руках начинает трескаться и становится шершавой от жесткой воды. Она ощущает что-то вроде… искупления? Странное чувство и странная мысль. Возможно, ей просто некуда деть свою энергию в этой дыре, и она бросается на мытье пола с таким же рвением, с каким раньше принималась за очередной бизнес-проект. Жозефина, впрочем, суетится еще больше: создается впечатление, что от того, насколько рождественские украшения будут близки к идеалу, зависит жизнь не только самой Жозефины, но и всего Тотспела. Даже Лиам, обычно находящийся больше во внутреннем мире, чем во внешнем, замечает эту рождественскую лихорадку сестры и ближе к вечеру начинает мягко уговаривать ее отдохнуть перед завтрашним праздничным приемом. В конце концов хозяйка отеля сдается перед этим тихим, но настойчивым напором, и, еще раз пройдясь по комнатам и поправив все рождественские украшения, отправляется в спальню замаливать свои грехи. *** Селена приводит в порядок каминную полку, когда за ее спиной раздается голос Лиама: – Сестрица теперь будет вне зоны досягаемости до утра, – даже не оборачиваясь девушка понимает, что он произносит это с теплой улыбкой. Щетка для пыли оказывается тут же отброшена куда-то в угол комнаты, а Селена с облегчением опускается на ковер напротив камина: роль служанки на сегодня сыграна. Лиам улыбается шире тому, что девушка сразу поняла его намек и усаживается рядом, протягивая подруге бокал с чем-то горячим и невероятно ароматным. – Это глинтвейн, попробуй, дорогая Лилит. Прима сама собрала для него вишни в саду. И как только они не замерзают у нее в это время года…– голос Лиама шелестящий, успокаивающий. Селена сразу расслабляется, стоит ему оказаться с ней в одной комнате. Так бывает рядом с человеком, которого и правда знаешь всю жизнь. Она принимает из его рук бокал и как-то по-детски улыбается обволакивающему запаху корицы, вишни и имбиря. Лиам ненароком скользит по ней взглядом и замечает красноватые пятна на ее руках, оставшиеся после целого дня возни с грязной водой. Он сразу попросит Селену подождать и возвращается через несколько минут с чашей ароматной жидкости и тонким полотенцем. Присев напротив девушки на колени, он протягивает руку: – Ты позволишь? Селена осторожно вкладывает свою руку в его, и когда их ладони соприкасаются, по ее телу пробегает легкий электрический ток. Лиам, кажется, не меньше наслаждается моментом: свет огня из камина лишь подчеркивает блеск в глубине его светло-голубых глаз. – Настойка с календулой и ромашкой успокоят твою кожу, – Лиам бережно прикасается к ее руке смоченным в отваре полотенцем, а Селена только и тратит все силы на то, чтобы казаться невозмутимой, успокаивая скачущее голопом сердце. Что с ней происходит? Почему столь невинные прикосновения этого светловолосого юноши грозят вот-вот ощутимо сбить ее дыхание? Неужели всему виной те несколько глотков глинтвейна, которые она успела сделать? В этом странном, ненормальном мире Селену поджидало столько испытаний и приключений, что у нее попросту не было времени анализировать свои чувства, а ведь самые важные вещи, как известно, происходят внутри наших сердец. – Я не делаю тебе больно? – Лиам поднимает на нее слегка обеспокоенный взгляд, когда Селена, сама того не замечая, от своих переживаний слегка прикусывает нижнюю губу. – Что? – она на секунду теряется. – А, нет… Спасибо, Лиам. Правда. – Тогда хорошо, – теперь легкая улыбка уже не сходит с его губ до тех пор, пока он не заканчивает уход за ее руками. Селена слегка сжимает пальцы, как бы невзначай прося все равно не отпускать ее, и Лиам тепло смотрит ей в лицо: – Сегодня волшебная ночь, Лилит. Что бы ты загадала, если бы знала, что это точно исполнится? “Чтобы ты был настоящим”, – мысль приходит мгновенно, но Селена, конечно, не произносит ее вслух. Она долго думала о том, все ли жители Тотспела существуют в реальном мире, или же большинство из них мираж, быть может, выуженный проклятием из ее подсознания. Дело в том, что Лиам совмещал в себе все то, что Селене всегда хотелось видеть в мужчине: мягкость, заботу, преданность, поддержку. Но в реальности мужчины лишь соревновались с ней за место на постаменте победителя. Их раздражал ее характер, ее боевая хватка и успех. Они стремились подчинить ее себе или же ранить так, чтобы она уже не смогла встать на ноги. И поэтому, уже многие годы мысль о том, чтобы сблизиться с мужчиной, открыться ему, вызывала у Селены страх и даже отвращение. Но с Лиамом все было иначе: он был тем самым родным человеком, которого у нее никогда не было, о котором девушка запрещала себе даже мечтать. Что если Лиам – это просто фантазия, способная раствориться по прихоти Таролога в любой момент? Только через несколько секунд Селена спохватывается, что первым, что пришло ей в голову, не было “вернуться в реальность”. Это так странно и нелогично, ведь она действительно хочет выбраться из пут этого наваждения. И все же первое, о чем она подумала, был Лиам. Как глупо. “Ладно, раз первое желание озвучить нельзя, попробую аккуратно выразить второе,” – решает девушка. – Я бы хотела уехать из Тотспела. Навсегда, – говорит Селена и тут же замечает, как по лицу Лиама проскальзывает волна печали, которую он неумело пытается скрыть. “Черт, как я умудрилась опять испортить момент”, – мысленно ругается Селена и быстро добавляет: – Я бы хотела уехать, – комок подступает к горлу, но Селена решается быть откровенной до конца, раз уж сама же и совершила оплошность, – но я бы хотела уехать вместе с тобой. Лиам улыбается, но его улыбка и все еще грустна, он как будто молча извиняется за что-то. – Я знаю, – тихо произносит он и сильнее сжимает ее пальцы. – А ты бы что загадал? – Селена все еще упорствует в том, чтобы прогнать эту вдруг настигшую юношу меланхолию, и с уже нескрываемой нежностью заглядывает ему в лицо. – Я бы загадал, чтобы ты… – Лиам замолкает и опускает глаза, задумчиво поглаживая кончики ее пальцев. – Чтобы я все вспомнила, да? – сейчас уже Селена вздыхает с легкой грустью. Ей тяжело осознавать, что вся та нежность, которую дарит ей Лиам, на самом деле предназначается другой женщине: Лилит. Лиам молчит несколько секунд, а потом сдавленно произносит: – В том-то и дело, что… Лилит, мы всегда делились с тобой самым сокровенным, и были честны друг с другом, поэтому я очень хочу быть честным и сейчас. Но то, что я скажу… мои мысли, некоторые из них ужасны, – он неловко забирает у нее свою руку, которая начинает предательски подрагивать и обнимает ей свои колени. – Я ведь много наблюдал за тобой последнее время. И я вижу, как то, что раньше в тебе чувствовал, быть может, только я, начинает раскрываться и расти. Недавно мне снился сон, словно в твоей грудной клетке выросла прекрасная белая лилия с нежными лепестками, а потом ты все вспомнила, и лепестки загорелись по контуру. Так постепенно огонь превратил весь цветок в темный пепел, который осыпался и остыл в твоей душе, – он помолчал секунду. – Но это еще не все, не единственная причина. Я говорил правду, когда сказал, что мы всегда были близки. Но это было иначе. Ты никогда не смотрела на меня так, как сейчас, – на щеках юноши появляется румянец, слова даются ему с большим трудом. – И касалась ты меня… по-другому. Эти мысли эгоистичны, но они продолжают преследовать меня: что, если ты вспомнишь меня, нас, вспомнишь, какой я, то тогда все вернется к тому, что было, – Лиам сдвигает свои ломкие брови, практически погружаясь в отчаяние: – Видишь ли, Лилит… ты совершенна, а я… Я всю жизнь преследовал совершенство, но оно всегда ускользало сквозь мои пальцы. Когда ты вспомнишь все, ты, должно быть, вспомнишь, что я не достоин… – Лиам. Лиам! Посмотри на меня, – Селена обнимает его щеки ладонями, и он с удивлением и болезненной нежностью видит застывшие слезы в ее глазах. – Неужели она… – девушка тут же поправляется, – неужели я никогда не говорила тебе, что, чтобы быть достойным, тебе не нужно быть совершенным в чем-либо? Тебе достаточно просто быть собой. Лиаму хочется спросить: “Правда?”, но он не спрашивает, потому что и так видит ответ в ее глазах. Возможно, он ждал этих ее слов всю жизнь, сам не осознавая этого. Взгляд Селены невольно соскальзывает на его губы, и Лиам доверчиво тянется к ней, мягко и вначале нерешительно целуя. Но Селена отвечает на поцелуй с большой готовностью, и нерешительность Лиама вскоре перерастает в почти одержимое желание целовать ее все сильнее, прижимать ее крепче к себе, ощущать близость ее прекрасного тела, чувствовать ее сбившееся от ласк дыхание на своей коже, переживать эту близость, которая уже давно терзает его самые сокровенные мечты. Селена закрывает глаза и запускает пальцы в его мягкие волосы. От Лиама все еще пахнет елкой, которую он днем помогал устанавливать в холле, и Селена, кажется, впервые в жизни ощущает трепетную радость Рождества. Его изящные, аристократичные пальцы цепляют ворот ее платья и чуть приспускают ткань с плеча, чтобы юноша тут же прильнул к оголившейся коже губами. Поцелуи движутся от плеча по шее вверх, мягкие, нежные губы Лиама разливают тепло по всему ее телу, словно растапливая остатки ледяных осколков под ее кожей. Лиам утыкается в ее волосы: теперь он может полноценно насладиться их запахом, хотя столько лет ловил лишь его тусклую тень. Селена шумно выдыхает и подается к нему еще ближе, так сильно ей хочется, чтобы он не останавливался и целовал ее еще, покрыл растапливающими поцелуями все ее так истосковавшееся в одиночестве тело. Девушка ненароком задевает рукой бокал, который со звоном опрокидывается и разливает остывший глинтвейн по не так давно начищенному до блеска полу. Это происшествие почему-то веселит влюбленных, и они смеются: Селена и Лиам чувствуют себя детьми, совершающими невинную шалость. Селена смотрит в его счастливые глаза и думает, что весь этот чертов бардак стоил одного этого момента. Она переводит взгляд за плечо возлюбленного и улыбается еще восторженнее: – Лиам, смотри! Снег! – и действительно, за окном кружат огромные пушистые хлопья. – Скорее, Лилит, идем! – и вот Лиам уже утягивает ее за руку в сад, а Селена и рада устремиться за ним. “Неужели можно жить вот так? Не думать, не просчитывать, а просто чувствовать. Просто наслаждаться мгновением”, – думает она, подставив лицо хлопьям и жмурясь, когда они падают на ресницы. Вдруг, в нее прилетает наспех слепленный комок снега. – Ты пожалеешь! – восклицает девушка с театральным возмущением и принимается лепить снежок для ответа. Так они проводят какое-то время: играют в снежки, обнимаются под взглядом зимних звезд и согревают друг друга рваными поцелуями. А Тотспел стоит, весь покрытый белым, сверкающим под светом огромной луны, снегом. Весь город – словно чистый лист, с которого начнется совсем другая, прекрасная жизнь.