love you on christmas

чонвон всегда любил рождество за его волшебно-сказочную атмосферу; за щиплющий за щеки мороз, и за то как снежные хлопья красиво блестят и переливаются в солнечных лучах; за аромат свежеиспеченного печенья с корицей и сладкого горячего шоколада и за то, как в канун рождества небольшая гостиная их дома наполнялась заразительным смехом, бурными обсуждениями и звонким чоканьем хрустальных бокалов. но в этом году все было иначе. образ счастливой и понимающей семьи оказался иллюзией; вечно работающий отец, уезжающий в командировку каждую вторую неделю месяца – изменником. ангельский образ матери с каждым днем меркнул на глазах; в доме появлялось все больше коробок, в которые заметно раздраженный отец собирал все свои вещи и рабочие документы; в коридоре лампочка сгорела неделю назад, когда все происходящее за спиной мамы всплыло, когда отец ушел из дома, громко хлопнув дверью. ян до последнего отказывался верить собственным глазам. он в тот момент застыл на предпоследней ступеньке лестницы, чуть не уронив стакан из-за душераздирающего крика мамы о ненависти, о зря потраченных годах жизни. он отказывался верить собственным ушам, когда отец зло цедил о том, что в этой семье его никто никогда не понимал, только и делали что помыкали ним, как какой-то игрушкой. чонвон все еще не может выбросить из головы тот вечер, когда он крепко обнимал содрогающуюся из-за плача маму, как пытался ее успокоить хотя бы немного, несмотря на то, что у самого горькие слезы обиды подступали, грозясь градом сорваться с дрожащих ресниц. горячая кружка ромашкового чая и приезд тети помогли остановить не стихающий плач, и только тогда у него появилась возможность позвонить отцу. он так наивно верил, что все происходящее дурной сон. ни с первого, ни с седьмого раза отец звонок не принял. чонвон, у которого в один момент весь мир рухнул, разбившись на тысячи мелких осколков, сидел на полу в своей комнате, взглядом сверля отцовский контакт в телефоне. он бы никогда не мог подумать, что подобное может произойти в его семье; что отец, который был для него героем, был примером идеального мужчины, будет способен на такое. в опустевшей голове, казалось, нет и напоминания о чем-то хорошем. сердце умеренно стучало в груди, пальцы несколько немели из-за холода, который пробирался сквозь открытую форточку. со всем этим он успешно забыл закрыть окно после проветривания. мысль о возможности заболеть не посещает чонвоновы мысли. утром, за ночь так и не сомкнув глаз, чонвон находит маму спящей на диване в гостиной. на журнальном столике две рюмки, пустая бутылка от соджу и пепельница. осуждать он не имел права. ян, присев рядом с диваном на корточки, аккуратно убрал прядку светлых волос, которая, похоже, щекотала женщине лицо, а затем совсем невесомо коснулся губами ее лба в успокаивающем поцелуе, тем самым говоря, что он на ее стороне. на кухне было несколько грязных тарелок и разбитая кружка с фотографией их семьи, которую чонвон подарил маме около трех лет назад. невнимательно собирая осколки, ян не переставал анализировать последний год их жизни. все ведь было хорошо. чонвон бы сказал, что даже отлично. они каждый вечер собирались на общий ужин, обсуждали прошедший день, шутили и ян не боялся открыть родителям душу, зная, что те примут и поддержат любое его решение. не могло же это все быть идеально отыгранной ролью? из всепоглощающего омута мыслей его вытаскивает разрывающийся из-за звонка телефон. первая мысль о том, что звонит отец, сразу же разбивается об нежную фотографию контакта и надпись «чонсон-хен». чонвон не хочет говорить. он знает, что для хена он как открытая книга, что тот по звучанию его голоса поймет, что что-то не так. он не хочет говорить об этом сейчас, не хочет лишних вопросов, и чтобы мама увидела его слезы. он должен быть сильным для нее. сбросив звонок, чонвон продолжил убираться, всеми силами пытаясь отвлечься. он не знал, что должен был чувствовать. злость? обиду? разочарование? нет. ян не испытывал ни одной из этих эмоций. внутри него образовалась пустота, абсолютное безразличие. наверное, это ненормально. наверное, он должен злиться на отца и жалеть маму. наверное, ему и самому не мешало позволить себе поплакать где-то у себя в комнате, вдали от глаз мамы. телефон продолжал раздражающе вибрировать в карме домашних штанов. наверное, чонсон-хен переживает. наверное, чонвону следовало бы поднять трубку, сказать хотя бы пару слов, чтобы успокоить любимого, чтобы тот не накручивал себя и не летел через весь сеул к нему. но чонвон этого не делает. он только заваривает себе крепкий кофе и отключает телефон. к рождеству чуть больше двух недель.

***

и все-таки избежать встречи не получается. чонсон топчется возле его двери уже через два с половиной часа и громко стучит в дверь, мысленно съедая себя переживаниями. поведение чонвона было непривычным и в какой-то мере даже пугающим, ведь младший всегда, какое бы у него не было состояние, отвечал на звонок. за дверью слышится копошение, приближающиеся шаги и пак уже хочет верить, что ему сейчас откроют дверь, впустят внутрь и он сможет обнять парня, удостовериться что с ним все в порядке. но чонвон дверь не открывает. - пожалуйста, уходи, - приглушенно слышится по ту сторону. у чонсона, кажется, сердце останавливается. - вонни, - нежно просит он, - открой. я хочу увидеть тебя. у чонвона глаза уже на мокром месте. ему хочется открыть, притянуть к себе, обнять и никогда не отпускать. чонсон-хен ведь все поймет, поддержит, он ведь синоним к слову «уют». но чонвон дверь не открывает. у чонсона нервная дрожь пробирает коленки, и тошнота подступает к горлу. он ладонью крепко хватается за дверную ручку в надежде, что та откроется. он не понимает, что происходит, почему ему не открывают, почему чонвон звучит так, будто он на грани. - прошу тебя, хен, - ян давит в себе всхлип. – пожалуйста, уходи. дверь остается все также закрыта. ян не может дать себе ответ, почему он решил оттолкнуть самого близкого человека. почему он решил, что легче будет справиться одному, чем втягивать во всю эту неразбериху чонсона, который чересчур эмпатичный. возможно, позже он пожалеет о таком решении, а пока только в последний раз смотрит в дверной глазок, видя подавленного чонсона по ту сторону, и проглатывая собственные чувства, сердце запирая под семью замками, возвращается к маме, надеясь, что хен не потревожил ее чуткий сон.

***

на протяжении следующей недели в доме не стихают ссоры. отец, вернувшийся неожиданно одним вечером, заявил, что он имеет полное право жить в этом доме, поэтому пока он не нашел себе новое место жительства, он будет жить вместе с ними. у чонвона от этого заявления чуть челюсть не встретилась с дорогим ламинатом, а у матери это вызвало только тихие причитания о том, что хватит портить ее жизнь своим жалким присутствием в доме, а после новую волну истерики, когда ей удалось скрыться ото всех в гостевой ванной. - ты ничего не хочешь мне сказать? – он присаживается на соседний свободный стул, взглядом впечатываясь в отцовское безмятежное лицо. – я все-таки твой сын, на которого ты даже не обратил внимание, когда плевал обвинения в лицо мамы. - нет, - ни один мускул на лице мужчины не дернулся. – мне не о чем с тобой разговаривать. чонвон соврет, если скажет, что резкая смена отцовского отношения к нему вообще не задела его. внутри в тот момент все кишки неприятно скрутило, а к кончику языка подкрадывались не самые лестные слова, которые так и норовились сорваться с его уст, чтобы хоть как-то задеть сидящего рядом мужчину. но ян не позволил этому случится. он только молча поднялся со своего места и отправился к себе в комнату, по пути пиная коробки с документами. все происходящее все еще походило на какой-то идиотский сон. он больше не узнавал в этом мужчине своего отца. и теперь, кроме безразличия, чонвон ощущал, как кончики его пальцев покалывают от желание вытолкать этого мужчину за дверь дома раз и навсегда. к рождеству оставалась неделя.

***

чонсон не прекращал попыток достучаться, даже когда чонвон отписал ему грубым «оставь меня в покое» в три часа ночи. на звонки он не отвечал, как и на сообщения, похоже, он вообще включил заглушку на телефоне, чтобы никто его не беспокоил. к огромному сожалению, они учились в разных школах, общих друзей у них было не так много, но даже сону, лучший друг чонвона, не знал, что происходит в его жизни. в школе чонвону удавалось успешно избегать каких-либо серьезных разговоров, обедать он оставался в классе (хотя сону сомневался в наличии хотя бы какой-то еды в рюкзаке друга, ведь тот заметно похудел), а после уроков сразу же исчезал, буквально испарялся в воздухе. чонсону казалось, что еще чуть-чуть и он поедет крышей из-за этого тотального игнорирования и не знания, что вообще за чертовщина происходит. у них ведь все было так сладко и нежно. только начался букетно-конфетный период, они пытались не разлучаться надолго, всегда списывались и созванивались, желали друг другу «доброе утро» и «доброй ночи», иногда даже засыпали вместе во время звонка, когда из-за загруженности и приличного расстояния между домами не удавалось встретиться. но все оборвалось в один момент без видимой на то причины. время близилось к рождеству. пак каждый день пересматривал распечатанные фото, которые должны были стать одним из подарков на праздник; ладони на коленях разглаживали мягкий шерстяной шарфик, который должен был согревать такие очаровательные щечки младшего, спасая их от мороза; а парные колечки стояли нетронутыми в рабочем столе парня. он отказывался верить в то, что все прекратилось, толком не успев начаться. он не хотел даже мысль пропускать о том, что, возможно, чонвон понял, что ошибся в своих чувствах или же он пожалел о том, что ответил тогда взаимностью? расстраивающие мысли не покидали голову ни на минуту, а каждую ночь, обнимая когда-то подаренную чонвоном мягкую игрушку черной кошки, чонсон искренне хотел верить, что утром все изменится и вернется на свои места.

***

на дисплее телефона светится надпись «суббота. 25 декабря». сегодня рождество. чонвон впервые не чувствует приятного трепета внутри и щекочущего ожидания вечера, когда они наконец-то соберутся всей семьей, будут вкусно кушать, а позже, под тихие рождественские песни, открывать подарки. окно в комнате плотно зашторено, ян теряется в пространстве, сонным мозгом до конца не понимая наступило ли утро. выбираться из-под теплого одеяла не хочется, как и в принципе просыпаться. чонвон знает, что на первом этаже его никто не ждет. кухня пуста, по всему дому не витает аромат вкусностей, ведь мамы в этом доме нет уже два дня. но подняться и кое-как поплестись в ванную все-таки приходится. он пообещал сону отпраздновать с ним рождество, ведь родители старшего уехали отдыхать на чеджу. да и оставаться в непривычно пустом доме он тоже не хотел. в ванной он неспешно принимает душ, не прекращая мысленный поток, нагружая себя только больше. смотря в отражение зеркала, чонвон не узнает себя. влажные пряди отросшей челки скрывают потухший взгляд, заметны синяки под глазами; возле правого глаза небольшая царапина, происхождение которой парень не знает, обветренные губы в заметных ранках, а на подбородке появилась какая-то непонятная, но малозаметная сыпь. парень не придает этому абсолютно никакого значения. по пути обратно в комнату, чонвон задумывается о том, что в сложившейся ситуации ему хотелось бы запереться в комнате, отключить свет и в кромешной темноте, без единого источника звука, просто лежать, тупо всматриваясь в белый потолок. а, возможно, он хотел бы наконец-то встретится с чонсоном. извиниться перед ним, объясниться, если тот захочет его слушать, обнять хотя бы разок, чтобы успокоить тревожное сердце хотя бы немного. как же чонвон соскучился; как же он хочет увидеть хена. он винит себя во всем, все еще задаваясь вопросом почему он так поступил. он ведь буквально собственными руками оттолкнул любимого человека. и почему? он не знает. помутнение какое-то. лежа на спине, ян позволяет одинокой слезинке медленно скользнуть от уголка глаза куда-то к уху. счастливые и такие дорогие сердцу воспоминания накрывают с головой. недавно же все было хорошо. чонсон первым признался ему в чувствах, словив на одной из вечеринок их общего друга сонхуна. они виделись и перед этим, иногда списывались и однажды даже посещали любимую кофейню чонвона, когда они случайно столкнулись в торговом центре. у чонвона бабочки трепетали внутри только при взгляде на чонсона. возможно, это прозвучит глупо, но младший тогда думал, что это была та самая фантастическая любовь с первого взгляда. хотя он и сейчас так думает. как-то отыскав в себе силы начать собираться, ян начал перебирать все свои вещи, особо не запариваясь над своим видом. какая разница как он будет выглядеть, если там все равно никого, кроме сону не будет? никакая. белая рубашка выглядит слишком помятой, поэтому ян решает натянуть еще сверху какой-то свитер. сил гладить непонятную ткань, которую погладить в принципе невозможно, не было. под завалом однотипных джинсов находится темно-зеленый шерстяной свитер, которые немного колется, с золотой надписью «париж». высушенные феном отросшие волосы чуть завились, мягким облачком образовываясь на его голове. приводить их в более человеческий вид у него тоже не было сил. да и какая разница? сону принял бы его и в пижамных штанах. быстрым взглядом осмотрев себя в зеркале, чонвон приходит к итогу, что выглядит сносно и спешит уйти из дома как можно быстрее, чтобы не встречаться с отцом лишний раз. за последние дни их отношения испортились только больше. отец проявил свою сучью натуру, довел маму до того, что та съехала к своей сестре, только бы больше никогда не слышать его, а уже через час после ее отъезда в их дом заявилась его любовница, которая с виду была чуть старше самого чонвона. незнакомка вела себя, как самая настоящая хозяйка, выбрасывала вещи, которые ей казались «нестильными» и не стояли по ее фэншую; наводила свои порядки на кухне, припевая о том, как много красивых статуэток можно расставить по всему дому, чтобы аура прошлой хозяйки исчезла и в ее доме все только благоухало. ян на секунду даже засомневался не утянула ли эта вертихвостка его отца в какую-то секту. уж слишком странные эти ее статуэтки, символы, которые она развесила в каждой комнате и весь этот ее фэншуй тем более. но пик его терпения случился, когда она ворвалась к нему в комнату без стука, со своими благовониями, от которых парня начинало тошнить. простого «уйдите» для этой девушки оказалось мало, она продолжала настаивать на том, что в его комнате слишком плохая аура, она мрачная и вообще по ощущениям у него чуть ли не кладбище. после слов, что единственная паскудная аура в его комнате это она сама, ему пришлось минут двадцать выслушивать отцовских нравоучений, которые в итоге переросли в ссору, во время которой чонвон впервые решился высказать абсолютно все, не скупясь на эпитеты. после того случая какие-либо отношения между ними перестали существовать. рождественского чуда, к сожалению, не случилось и он столкнулся с отцом лицом к лицу прямо на лестнице. на лице мужчины светилась яркая улыбка, а на его голове была дурацкая шапочка санты. - с рождеством, сынок! – весело припевает мужчина. чонвон не понимает причин такому хорошему настроению. точнее. его бесит то, что человек, который испортил жизнь не только ему, но и его матери, так беззаботно счастлив. - с рождеством, - заспанным голосом отвечает парень, безразлично глянув тому через плечо в поисках пассии. – я надеюсь, ты будешь несчастным до самой смерти. не дожидаясь ответа, ян грубо соприкасается с отцом плечами, прекрасно понимая, что после этого ему тоже придется съехать. но он не сожалеет ни об одном сказанном слове.

***

дорога к дому сону занимает почти три часа, так как чонвон умудрился забыть дома кошелек, а его банковский счет был пуст. пришлось идти пешком. промерзнув к самым костям, ян переступает с одной ноги на вторую, мечтая, как можно быстрее оказаться в теплом помещении, но ким как обычно. ким-черепаха-сону. к его счастью, чонвон не находит сил, чтобы злиться. он только крупно дрожит, продолжая кутаться еще сильнее в пуховик, натягивая высокий ворот к глазам. дверь открывается минуты через две. яну кажется, что его ноги уже примерзли к полу. - приветик, - сону улыбается так искренне и широко, глаза превращая в полумесяцы, что уголки губ младшего сами ползут вверх. – проходи. чонвон деревянными ногами еле переступает порог. взгляд сразу же натыкается на несколько пар обуви, и он непонимающе смотрит на покрасневшего сону. тот улыбается уже как-то нервно, ладонью взъерошивая волосы на затылке. что происходит? их же должно было быть только двое. - ты пригласил еще кого-то? - возможно, - явно недоговаривает ким, сразу убегаю в гостиную. ян чувствует себя волнительно-некомфортно. он не рассчитывал на компанию. он хотел тихо провести рождество вместе с сону, чтобы отвлечься и отдохнуть от витавшего в его доме напряжении. сбросив на стоящий в коридоре пуфик куртку, парень промокшими ногами мелко ступает ближе к гостиной. он вслушивается в доносящиеся оттуда голоса, пытается узнать их и несколько расслабляется, когда в одном из них узнает сонхуна, а в другом джейк-хена. он спешно поправляет чуть задравшийся свитер, взлохмаченные ветром волосы и глубоко вдыхает полной грудью, собираясь привлечь внимание к своему появлению. но тут он слышит до дрожи знакомый смех. его внутренние концы бровей приподнимаются и сводятся к переносице, а губы поджимаются. он не уверен, что готов встретиться с ним сейчас, несмотря на то, как сильно хочется рвануть в родные объятия. что он ему скажет? как он объяснит все? как он вообще должен спокойно смотреть в его глаза после всего? бежать некуда. да и какой смысл? очевидно же, что чонсон знает о его приходе. еще больше портить и без того плачевную ситуацию не стоит. - привет, - чонвон делает быстрее, чем успевает подумать и появляется в гостиной, пальцы заметно заламывая. чонвоновы глаза сразу же находят такие родные и одновременно далекие глаза. чонсон замирает, так и не успев сделать глоток воды. они недолго смотрят в глаза друг другу, будто ведут немой диалог, в котором чонвон без остановки повторяет извинения, а чонсон – мягко шепчет его имя. а потом в какой-то момент пак откладывает свой стакан и будто в замедленной съемке идет к нему. у чонвона пелена слез появляется перед глазами в секунду. он осматривает любимое лицо в поисках изменений: ничего не изменилось, кроме сбритой косой полоски на одной из бровей. чонсон выглядит обеспокоенным; кусает губы, чонвон знает, что тот делает так только когда нервничает; у него во взгляде столько беспокойства плещется, что чонвону хочется отвесить себе пощечину, а затем утонуть; а еще шаг такой нетвердый, колени будто пружинятся. чонвон спешит сделать шаг навстречу. и через секунду они врезаются друг в друга. чонвон тычется влажным носом ему в шею, пытается что-то сказать, но изо рта вырывается только всхлип; он пальцами крепко впивается в мягкую вязанную ткань зеленой патины кардигана, будто боится, что старший сейчас его оттолкнет и жмется так доверчиво близко, что со стороны выглядит так, будто он пытается стать с парнем единым целым. а чонсон обнимает большими ладонями крепко-крепко, щекой прижимается к макушке младшего и поверить не может, что они наконец-то встретились. сердце по ощущениям сейчас выпрыгнет из его груди, сломав ребра, а коленки даже несколько подкашиваются от переизбытка чувств. сейчас кроме них двоих никого не существует в целом мире. сону, который уже успел расчувствоваться и нырнуть в объятия сонхуна, предложил оставить их вдвоем, потянув всех с собой на кухню. - я ничего не буду у тебя спрашивать, - спустя несколько минут тесных объятий, тихо говорит пак, ласково поглаживая любимого по затылку. – главное, что мы наконец-то встретились. услышанное заставляет чонвона почувствовать себя еще большим идиотом, чем было ранее. почему он вообще решил, что справится со всем сам? почему он оттолкнул, отгородил от себя того, кто своими словами и поступками говорил о том, что ему можно доверять и на него можно положиться? чонвон, ей богу, сейчас даст себе пощечину. - прости, хен, - еле выдавливает из себя ян, сдерживая надвигающиеся слезы. – я был так глуп… я обязательно тебе все расскажу. старший аккуратно отодвигает его чуть-чуть от себя. смотрит в блестящие из-за слез глаза и улыбается так нежно, что у яна внутри кровь начинает бурлить, бабочки снова начинают неуверенно порхать. а затем пак целует его влажные веки, ладонью уже успокаивающе поглаживая его спину. он чувствует, как младший заметно уменьшился в размерах, и видит это по исхудалому лицу, впалых щеках. - хорошо, - шепчет в самые губы. чонвон невольно прикрывает глаза, трепещущие реснички выдают его и чонсон не в силах сдержать сладкой улыбки. его драгоценность снова рядом. он больше не позволит ему убежать, оттолкнуть, исчезнуть. одна из ладоней находит свое место на щеке младшего, которая ранее очаровывала своей мягкостью, и пак ставит себе задание откормить мальчика, чтобы тот побыстрее вернулся в прежнее состояние. больший палец аккуратно, но с безграничной нежностью поглаживает чуть ниже глаза, а затем проходится по царапине. - откуда она у тебя? - я не знаю. ян заметно дрожит и глаза не открывает. непонятно то ли ждет он чего-то от старшего, то ли так пытается сдержать слезы. но чонсон больше не медлит. осторожно целует обветренные губы, которые сразу же начинают неуверенно отвечать. они целуются впервые за долгое время и чонвон чувствует, как коленки подкашивает, он крепче хватается за предплечья старшего и чуть наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй было удобней. чонсон же чувствует себя так, будто душа сейчас покинет душу, он уже и забыл, как же сладко и крышесносно целовать этого мальчишку; какой чонвон ласковый и нуждающийся; как он подобно котику ластится ближе, чуть ли не забираясь к нему на руки. - я безумно… сильно скучал, - меж поцелуями шепчет ян, сдерживая застрявший посреди горла всхлип. он и подумать не мог, что после всего, хен примет его обратно. – прости. чонсон в ответ хочет ответить так много. убедить в том, что он сделает для чонвона все что угодно, что он будет его поддержкой и опорой, что тот может доверять ему, что он любит так сильно, что дыхание спирает только от взгляда на чонвоново лицо. и он обязательно скажет об этом. услышит в ответ такие же взаимные чувства. и они вместе обязательно разберутся со всем. чонсон из кожи вон вылезет, но сделает все, что будет в его силах, только бы его солнце оставалось с ним навсегда и больше никогда в жизни не грустило, отталкивало его. в это рождество чонвон потерял семью, но обрел кое-что столь важное и дорогое – пак чонсона – лучшего человека в этом мире, самого понимающего и верного парня, того, кто синоним слова «уют».