рождественское чудо

Гермиона приподнимает обложку книги — она не успевает даже прочитать название (или просто отчего-то не концентрирует на нём внимание), только бездумно проводит по пожелтевшим страницам старого библиотечного экземпляра и снова захлопывает. Из гостиной слышится нарастающий гул поздравлений с предрождественской неделей, крики, пение, стук наполненных доверху кружек. Гермиона искренне надеется, что там нет никакого тайком пронесённого алкоголя. Это было бы неправильно. К горлу подступает странная горечь — и от колючего комка становится трудно дышать. То, что она стоит в центре женской спальни и смотрит в окно, по которому ползёт узор инея — тоже, пожалуй, неправильно. В гостиной наверняка сейчас станет грязно. Ей нужно напомнить всем о правилах приличия. Ей нужно поправить флажки с дурацкими надписями, сказать, что уже слишком поздно, чтобы так громко кричать, сделать хоть что-нибудь. Ей всегда нужно чем-нибудь себя занимать. Ей нужно? Снег за окном крупными пушистыми хлопьями ложится на землю — и всё это так похоже на зимнюю сказку, что становится только обиднее. Без неё гостиная цветёт улыбками и яркими красками, без неё всем, наверное, легче — и она остаётся. Снежная пурга будто бы даже сквозь окно холодит ей щёки. Но тёплое, почти нежное прикосновение выдёргивает её из дрёмы. Её щиколотку под мантией задевает невнятное рыжее пятно. Гермиона всё ещё будто во сне наблюдает, как ярко-рыжий кот — ну точно пламя камина — запрыгивает на подоконник перед ней и расплывается в довольной улыбке. Странно. Это котам не свойственно — но она ясно видит, как он показывает короткие клыки и щурит большие карие глаза. Уже в следующую секунду это видение исчезает — кот с невозмутимым, по-кошачьи равнодушным видом лижет лапу. Совсем недолго, правда, будто бы с отвращением ей встряхивает и усаживается поудобнее. Глаза у него тёплые, умные и удивительно человеческие — смотрят прямо на бледные веснушки Гермионы, рассыпавшиеся по скулам. Отчего-то она не может не улыбнуться в ответ странному рыжему коту. Гермиона садится перед ним на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и позволяет себе протянуть руку. Шерсть у кота очень густая, мягкая, сплошное удовольствие гладить. Она проводит ладонью по всей спине с более тёмными рыжими полосками, касается основания хвоста и мягко щёлкает по его кончику. Кот выражает всем видом абсолютный восторг — крутится, подставляется под руку и щурится довольно. — Я тебя никогда здесь не видела, — заговаривает, наконец, Гермиона. Не с людьми, не с лучшими друзьями, а со странным котом без ошейника. — Ты кот какого-то старшекурсника? Хозяин оставил тебя без присмотра, а сам ушёл болтать с друзьями? Кот молчит в ответ, только пристально смотрит на Гермиону — а у неё острый шип в груди задевает сердце. Всегда есть кто-то, кому никогда не отдадут предпочтение. И хотя два лучших друга всегда звали её сесть рядом за столом или составить компанию в библиотеке, она знала — никто из них по-настоящему не посмотрит на неё. Никто из старшекурсников и однокурсников её по-настоящему не замечал. — Как ты думаешь, я ужасная зануда? — этот вопрос срывается с её губ случайно, пока она бессознательно чешет кота за ухом. — Невыносимая? Он выскальзывает из её рук, соскакивает с подоконника и медленно, чинно так идёт в сторону двери. Гермиона только улыбается сухо — конечно, коту не важно, что ему говорят. Он не понимает ни слова. За окном всё ещё кружат хлопья снега. Невыносимо хочется лечь в сугроб и сделать снежного ангела. Или просто на звёзды смотреть — тихо, спокойно, одинокая бескрайность над головой. — Я не думаю, что ты невыносимая зануда, — смеющийся голос заставляет Гермиону вздрогнуть всем телом. Она знает эти интонации слишком хорошо, до мелкой дрожи в сжатых кулаках, поэтому поворачивается и шипит удивдённо: — Фредерик Уизли! Тот поправляет расслабленным жестом свои волосы — такие же рыжие, как шерсть кота — и довольно улыбается: — Гермиона Грейнджер! — Ты! А если бы!.. А если бы я переодевалась? Это ужасно! — Если ты хочешь, чтобы весь Гриффиндор знал, что я пробрался в пустую спальню с одной грустной девочкой, продолжай в том же духе. — Ты!.. Гермиона может только мотать головой и дышать так часто, что кровь ударяет в голову. — Ну-ну, ничего страшного произошло. Подумаешь, почесала меня за ухом! Никто даже не узнает, — отмахивается Фред и смеётся — и веснушки на его носу забавно сморщиваются. Он весь забавный, в чём-то нелепый, но так важно нелепость свою преподносит, что и не заподозришь сразу. — Пойдём вниз. Незачем тут сидеть. А то, глядишь, и со стенами разговаривать начнёшь. Он на её глазах уменьшается, оборачивается пушистым котом и проскальзывает в приоткрытую дверь. Гермиона не может сказать, почему её сердце всё ещё так колотится — и почему на её губах играет улыбка.