Вспыхнуть

      Конечно, он слишком хорош для них, Алекс знал это с самого начала. Но что-то щёлкнуло внутри, когда Матвей — задыхающийся от погони, но такой непосредственный — протянул ему часы. Алекс хотел бы назвать это исследовательским интересом, но хорошо понимает, что дело вовсе не в этом. Такой типичный правильный мальчик, и сейчас Алексу кажется, будто желание рассказать ему про классовое расслоение было вызвано исключительно завистью. Может, кажется, а может, он просто себя уговаривает.       Мысль заполучить его в банду не успела превратиться в идею фикс, потому что Матвей поддался так быстро, что Алекс и сам не ожидал. И он даже не ждал его первой ночью, потому что Матвей не такой, Матвей — из другого теста. Да, Матвей — типичный правильный мальчик, в отличие от того же Алекса, на котором пробы ставить негде. Он не строит иллюзий и не верит в светлое будущее. Пушкин написал «К Чаадаеву» почти сотню лет назад, но даже — или особенно — сейчас каждая строчка выглядит удивительно наивно. Как там? «Товарищ, верь: взойдёт она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна...» — Алекс невесело фыркает и качает головой.       Он в светлое будущее не верит.       Но он никогда в жизни не перестанет за него бороться.       Алекс не сомневался, что Матвей окажется талантлив. Полотно льда убегает из-под его странных коньков так быстро, что кажется, будто он летит над замёрзшими реками, а не скользит. Алекс слишком хорошо знает своего клиента: никому и никогда не приходит в голову подумать даже на них, учитывая, что слухи о банде на коньках уже расползаются по городу, что уж говорить о Матвее. Это беспроигрышная лотерея, потому что он — её главный приз.       Мальчишка так хорош, что Алекс снова и снова возвращается к мыслям о зависти, снова и снова рисует в голове таблицы, где сравнивает его с каждым из своих ребят. Матвей хладнокровен, в отличие от вспыльчивого Мухи. Юрок и изящен, в отличие от почти деревянного Графа. Никогда не боится выражать своё мнение, в отличие от молчаливого Чингиза.       Матвей всё ещё верит в людей, в отличие от Алекса, и именно это различие кажется отчего-то настолько ярким, что Алекс думает: он проиграл. Проиграл по всем фронтам в тот самый момент, когда предложил Матвею присоединиться к их банде, потому что он надеялся испортить правильного мальчика, а в итоге поступился своими принципами сам — в тот самый момент, когда выстрелил в фараона. Ужасно боялся не успеть. В последний момент опустил руку ниже и выстрелил в ногу вместо груди, потому что едва взял себя в руки.       Знает, что убил бы, если бы Матвей тогда не встал на ноги.       Алекс, оказывается, так много помнит. Вокруг него полыхает его корабль, отсыревшие доски со свистом прогибаются под шагами, а он не боится. У него в голове — десятки сценариев, каждый из которых он откидывает за ненадобностью. У него в голове — десятки воспоминаний, и вот их он перебирает с глупой нежностью.       Он хорошо помнит, в какой момент проникся к Матвею уважением. Потому что он всегда был слишком хорош и наивен, Алекс всегда относился к нему свысока, покровительственно: и когда тот нагнал его с часами, и когда рухнул вниз с балкона Вяземских, и — особенно — когда никак не мог отлипнуть от своей мадемуазель буржуа на ледовом балу.       Алекс ни минуты не думал, что победил, когда Матвей пришёл к нему в поисках крыши над головой. Испортил-таки?       Алекс понял, что проиграл, когда тот вернул всё до последнего рубля — в память об отце. Лишь в этот момент Алекс уловил, что зависть сменяется уважением и что, оказывается, принципы Матвея куда твёрже Алексовых. Это осознание ткнуло горящим прутом в солнечное сплетение, и Алексу показалось, что он загорелся от него весь. Вся его жизнь, всё то, что он строил годами, внезапно полетели под откос, потому что Матвей всем своим существованием показал: он бесстрашно набьёт свои шишки сам.       А Алекс очень любит подстилать себе соломки везде. Его сложно назвать трусом, только не с его деятельностью и жизненной позицией, но есть то, чего он себе никогда не позволит, — показаться уязвимым. Хоть на сколько-нибудь, даже на долю секунды не даст усомниться в собственной твёрдости или в том, что он может быть неправ. И он невероятно гордится тем, что ему верят, что он сумел построить такой образ.       Всегда гордился, а с Матвеем — нет.       Это единственное, в чём его получается обмануть. Единственное, в чём Алекс не хочет его обманывать, но привык к этой стене вокруг себя и просто так не позволит её разрушить даже на полкамня.       Матвей не пытается, и Алексу должно быть всё равно, но отчего-то — нет. Прут вгоняют глубже в грудь и прокручивают.       Всё, наверное, получилось бы совсем иначе, не окажись они у дома Вяземских тогда, в самую первую ночь. Не залезь Матвей на балкон; или залезь, но на другой. Алекс не верит в судьбу и провидение, но мог ли он тогда знать, к чему это приведёт? А знал бы, стал бы разве что-то менять? Проще всего сейчас ответить, что не стал бы.       Вокруг него полыхает его корабль, отсыревшие доски со свистом прогибаются под шагами, а он не боится. Он позволяет себе небольшую слабость, какой он её считает: продать девчонку в обмен на свободу — свою и остальных. О, Матвей злится, Матвей просто в ярости — и пускай; вряд ли им доведётся увидеться в будущем. Кто-то из них явно видит сегодня чёрное петербургское небо в последний раз.       Матвей, безусловно, ненавидит его, но подчиняется, когда Алекс подталкивает его к спасению. Конечно, потому что верит в светлое будущее, звезду пленительного счастья и классово неравный брак. И он бежит по балке перед Алексом и прыгает вниз, в чёрную мглу. Алекс идёт следом, задерживая каждый шаг, даром что не танцуя, отвлекая на себя внимание.       Он в светлое будущее не верит.       Но он никогда в жизни не перестанет за него бороться. Даже если к нему оно никакого отношения не имеет. Может быть, все они заслужили немного счастья?       Алекс думает, что его принципы должны были быть важнее чужой наивности, которую не удалось стесать о суровую реальность, но последним поступком своей жизни всё равно выбирает тот, который мог бы совершить Матвей. Стоит напоследок отдать ему должное. Может, когда-нибудь тот поймёт его мотивы и вспомнит не как ярмарочного вора, но даже если и нет, какое это имеет значение. Это картина мира Матвея, и Алекс делает то, что никогда не посчитал бы правильным он сам — но посчитал бы Матвей. Он провоцирует фараонов и нарывается, а ещё ни о чём не жалеет. Он жил ярко и вспыхнул с появлением Матвея, но даже звёзды, говорят, вспыхивают, прежде чем погаснуть.              Только живи в своём светлом будущем, наивный мальчик, так больно проткнувший застарелую броню. Пришла твоя очередь гореть.

Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена! (А.С. Пушкин, 1818)