Happy second chance!

В баре людно и шумно — преддверие Нового года, до которого остались сущие часы. Суетятся официанты, мерцают огоньки гирлянд, пропущенных сквозь еловые венки, усыпанные медными бубенцами и шишками, брызжут и льются рекой выпивка и коктейли. На небольшой сцене, которую не иначе как чудом удалось запихнуть в этот закуток, симпатичная девушка в длинном блестящем платье под бодрый саксофон заводит: «oh the weather outside is frightful, but the fire is so delightful! since we’ve no place to go, let it snow, let it snow, let it snow!» Но Себастьян Моран, не пропускающий ни одной красотки мимо себя, пялится не на девушку и не на хороший такой вырез на её бедре, а на аккуратно подоткнутые Льюисом под корзинку с омелой двести фунтов, нервничая как шестнадцатилетний подросток, которого более старшие приятели впервые затащили с собой на вечеринку. Ибо упускает момент, когда за столиком от их компании почти никого не остаётся. Вернее, остаются двое: он сам и Ирен Адлер собственной персоной. Взгляд машинально прикипает к изгибу её плеча без участия разума: она сидит рядом, подперев щёку рукой, беззвучно подпевает. Бледные губы, которые без яркой красной помады выглядят ещё лучше, слегка шевелятся, но на лице написано усталое, чуть тоскливое раздражение. Золотые пряди, теперь коротко обрезанные, растрёпаны, темнеет родинка в уголке глаза. Пальцы сводит знакомой горячей дрожью — тронуть, погладить, завести волосы за ухо. Но Себастьян, обычно позволяющий себе всё, давит этот порыв с особым остервенением, возвращает взгляд на купюры и острые зелёные листья. Внезапная мысль — под омелой обычно целуются парочки на Новый год, и Моран почти готов зарычать от досады. Не то, чтобы он не хочет поцеловать Ирен, да только дело в том, что они больше не пара, она — его бывшая, а к бывшим Себастьян не имеет привычки возвращаться. Даже если Ирен единственная, кто заставил его сердце по-настоящему трепетать от горячечной влюблëнности. И, если по чести, не отпустившая до сих пор — иногда Себастьян ловит себя на том, что ищет её в толпе, ищет проблеск волос и тот самый аромат духов с тёплыми, терпкими нотками розмарина. Сама Адлер тоже наверняка не имеет привычки возвращаться к бывшим, но... Но сейчас она сидит рядом, её свидание сорвалось так же, как и идея собраться тесным дружеским кругом, потому что у Лиама — перебравший Шерлок, у Альберта — работа и кто-то таинственный (но Моран готов поспорить, что это тёмная лошадка Холмс-старший), у Джона — Мэри, у Льюиса — тоже работа, но пополам с домашним хозяйством, у Фрэда — свои тайные дела... А у них только — воспоминания. Только им двоим некуда деваться. В конце концов, Себастьян заказывает особые коктейли и немного закусок, а сам осторожно подвигается ближе, стараясь не слишком сильно скрипеть ножками стула. И озвучивает очевидное, когда атмосфера между ними становится совсем уж отчуждённой: — Как же нас бессовестно кинули. Ну ничего, мы и без них отметим. Ты не против... Ирен? Она находит его взглядом — долгим, пронзительным; глаза у неё, чëрт подери, незабываемые — льдистые, светло-синие омуты. Восхитительно-завораживающие. Произносит с колючей усмешкой: — Мне показалось, что весь оставшийся вечер ты будешь делать вид, что мы не знакомы. Или тебе всё-таки стало чересчур одиноко, а, Моран? — Я... — он сглатывает, лихорадочно ища враз разбежавшиеся слова, но отсрочивает его неловкий ответ официант, поставивший на столик тарелку с сырной нарезкой и небольшой округлый поднос с двумя удлинёнными бокалами, в которых вьются сотни пузырьков и плавают тонкие спирали лимонной цедры. — И? — Ирен щёлкает ногтем по шарику-украшению из серебристой проволоки, потом постукивает по кромке одного из бокалов, из-за чего получается тихий звон. Но смотрит заинтересованно, чуть более мягко, так, где до ласки, обязательно растравящей сердце, всего лишь несколько не случайных прикосновений. Себастьян до скрипа сжимает скользкую стеклянную ножку, а потом резко вздёргивает бокал, чуть не разливая содержимое, и выкрикивает: — И давай выпьем! Ирен, помедлив, берёт свой бокал, подносит к лицу, немного кружит у носа. На миг её глаза вспыхивают: — Неужели... это то, о чём я думаю? Моран делает пробный глоток. Улыбается: судьбоносное сочетание шампанского-брют и водки точно такое же, как и тогда. — Мы познакомились здесь на прошлый Новый год, помнишь? Ты, кстати, пела эту же песню. В зале тягуче звучит романтичное: «when we finally kiss goodnight, how I’ll hate goin’ out in the storm, but if you’ll really hold me tight, all the way home I’ll be warm!» Ирен фыркает. — Достаточно сложно забыть человека, который пел вместе со мной, а потом решил, что раздеться на сцене будет ещё веселее. Себастьян чувствует, как теплеют кончики ушей, но не перестаёт улыбаться. Покачивает бокал в ладони. — Да, перебрал я как раз вот эту убойную штуку, «Северное сияние». Думал, что меня не свалит! А оказалось наоборот. — Ага, и ещё целоваться первым полез, когда увязался за мной в гримёрку. Моран чуть не давится коктейлем. Ирен посмеивается, отводит взгляд, прижимая край бокала к нижней губе. Он неотрывно наблюдает и зачем-то советует: — Мелкими глотками пей. Она вновь на него глядит. — Знаю, но... — Но?.. Делает крупный, жадный глоток. — Так не интересно. Они пьют в молчании, и пока бокал Ирен пустеет чуть больше, чем на половину, Себастьян упрямо выцеживает едва ли треть. Постепенно свет в зале приглушают, песня звучит и звучит по кругу. Моран откидывается на стуле, прикрывая глаза. В голове на репите вертится только «kiss goodnight», но он ещё недостаточно пьян, чтобы перестать следовать дурацким принципам. Недостаточно пьян, чтобы даже накрыть рукой чужую... И достаточно трезв, чтобы замереть, когда Ирен идёт в атаку первой: ловко усаживается к нему на колени и обнимает за шею. Но за это мгновение мир не рушится, а лишь становится ярче. И Себастьян отпускает себя. С жадным нажимом ведëт ладонями по изгибу спины вверх, к шее, чувствует жар, разлившийся под бархатистой кожей. Ирен со вздохом льнëт к его виску щекой. «Не возвращаться к бывшим» становится не больше, чем бессмысленной фразой, брошенной сгоряча. Убирает, как и хотел, светлые пряди за ухо, после — находит как и в тот рождественский день в полумраке тесного комнатного угла, её губы, отдающие сладковатой алкогольной горечью и слабой кислинкой лимона. Упрямое сердце, дрогнув, делает радостный кульбит. Может, вторая попытка, всё-таки, будет гораздо лучше первой?