ошибки и прощения

когда дилюк покидает мондштадт, за ним — по горячим следам, дыша в спину с осязаемым ревом, — горечь на языке и горящая алым боль потери. он посещает гавань камня и контрактов, ослепительно блестящую в предрассветные часы, посещает царство молний и вечности, посещает сумеру, фонтейн, натлан и даже снежную — промерз, правда, до чертиков, но цели достиг. он объезжает весь тейват и находит правду, что искал долгие три года. только от этого почему-то не становится легче. боль потери — даже спустя три года, — едва зажившая рана по центру грудной клетки. поддень кончиком ногтя, и разойдется по хлипким швам. он убеждал себя и продолжает убеждать до сих пор, что всё, что ему нужно и что он искал — ответы. но почему же от этого не легче? за время его отсутствия на винокурне практически ничего не изменилось: всё почти так же, как было при отце. от этого в горле встает ком, и дилюк ловит себя на мысли: лучше бы изменилось всё. перекроить, переделать подчистую, стереть память, будто и не было событий трехлетней давности. хотелось бы, да не может — подобное ощущается предательством. поэтому он терпит, стиснув зубы, и берет в свои руки семейное дело. посещает деловые встречи, любезничает с высокопоставленными гостями и останавливается с секундным замиранием сердца каждый раз, когда в разговоре всплывает имя отца. он думает, слишком много думает о природе этой боли, и понимает: она отличается от той, что была ранее. он вспоминает слова старухи-гадалки из натлана: «ты рожден светом и для света, но служишь отчего-то тьме» и понятия не имеет, как его к ней занесло. дилюк тогда сморщился и приподнял брови в то ли презрении, то ли непонимании, встал из-за стола, оставил мору на стойке и ушел восвояси. «как я могу служить тьме, если пытаюсь истребить ее источник?», — так было тогда. сейчас дилюк стоит на кладбище у могилы отца и не понимает, отчего в нем возгорается очаг такой сокрушающей злости. он не понимает и не хочет даже думать об этом, не хочет порочить память отца, не хочет чувствовать вообще ничего. поэтому он втягивает морозный воздух в легкие и разворачивается к выходу под завывания ветра. иногда он подменяет чарльза в доле ангелов — отвлечься, чем-то занять руки и голову. получается довольно скверно: его прошлое не просто преследует его в мыслях — оно стабильно прописывается завсегдатаем таверны, предпочитая «полуденную смерть» в качестве ужина. кэйя мозолит глаза, каждый раз пытается завести непринужденный разговор и смотрит так, будто их связывает больше, чем тонны лжи. может, он и прав. но для дилюка всё ещё — нет. дилюк раздражается, закатывает глаза, вспыхивает за секунду, но сдерживается, как может. он смотрит на кэйю и видит только предателя — три года для него не изменили ровным счетом ничего. ну, разве что, теперь дилюк увяз в ранах прошлого еще глубже. поэтому он не церемонится, выпаливает, как на духу, когда за стойкой занятым остается лишь место венти, ведь не знает, к кому еще обратиться: — барбатос, скажи, ты ведь знал моего отца? тот замирает, лукаво прищуривается и проглатывает остатки вина: — венти, — поправляет, подмигивая. — да, знал. почему ты спрашиваешь? — каким он был человеком? — в этом вопросе дилюка повисло так много неуверенности, что венти в секунду сдувает с себя всю задоринку, принимая серьезный вид. — почему ты спрашиваешь об этом меня? ты ведь его сын, тебе лучше знать. радужки с красным пламенем в них рассекают хаотичными движениями всё помещение таверны, пытаясь найти себе место, когда дилюк признается — архонту, себе и, возможно, отцу: — я больше не уверен в том, что действительно знал его. он всю жизнь был для меня примером для подражания, учил правильным вещам, благородным. а после… — он стискивает зубы до скрипа. — а после он погиб от использования отвратительной безделушки фатуйцев. я носился по тейвату всё это время, пытался найти виновных и покарать их, пытался изо всех сил найти ему оправдание. и знаешь, единственное, чего я так и не смог сделать — оправдать его. — ты ведь знаешь, что имеешь право злиться на него? — венти склоняет голову к плечу. — у меня нет на это права. он меня вырастил, дал мне всё, что я имею. я должен был наказать виновных ради него, ради его памяти, и я это сделал. но, — отрывистый вздох в спертом воздухе, — как бы я ни пытался, я не могу избавиться от этой злости на него. а я не должен её чувствовать — я должен быть хорошим сыном и чтить его память. я не знаю, что мне еще сделать. — знаешь, мастер дилюк, я живу в этом мире больше двух с половиной тысяч лет, но единственное, в чем я уверен наверняка — не бывает людей без чревоточины. даже в самых на первый взгляд идеальных людях можно найти сто и один изъян — неважно, значительный или не очень. важнее то, готов ли ты принять этот изъян и этого человека таким, каков он есть или же нет. — но крепус использовал глаз порчи. он хранил его долгие годы, и для чего? чтобы умереть от него? он мог этого не делать и остаться живым! — мог, но по каким-то своим причинам решил сделать именно так. и, не пойми меня неправильно, ты можешь злиться на него за это. но если ты хочешь жить дальше без этой боли — прости ему его же неидеальность. даже самые хорошие люди ошибаются, — венти отпивает красное мондштадтское. — и, отвечая на твой вопрос: я знал твоего отца, и, думаю, он бы понял твою злость. даже поддержал бы тебя в ней. звуки в таверне внезапно кажутся слишком громкими — их захлестывает водоворот чужой мысли. венти аккуратно поднимается со своего места и разворачивается к выходу из таверны, останавливаясь у самого прохода: — все ошибаются, дилюк. тот поднимает голову и следует за тем, на что направлено внимание архонта — прямая осанка со спадающими на плечи синими волосами. кэйя перехватывает взгляд ярко-красных и никак не меняется в лице — ни негласных вопросов, ни улыбки из стандартного набора. смотрит так, будто на расстоянии ощущает весь спектр чужих чувств и понимает, как никто другой. наверное, так оно и есть. наверное, они будут в порядке.