Спаси меня

— Князь Сяо Цзинь здесь! Долгожданные слова встретились ожидаемым одобрением множества лиц: среди них были и старики, и совсем уж молодые, но наученные войной и переосмыслившие жизнь юноши, большинство из которых, так или иначе, остались пожизненно искалеченным. Но даже так, опираясь на собратьев и всё, что могло выдержать их вес, народ желал видеть окончание затянувшегося сражения. Земля насквозь пропитана кровью, железистый запах был силён, горел яростным алым во взглядах, осядал на корне языка, отчего любому могло стать дурно. Любому, но не людям Юнань. Последний из августейшей крови наконец-то пал. Дорогая ткань одежд значительно поблекла, изорвалась грязными лоскутами, изящные черты едва проглядывались под спёкшейся кровью, коса напоминала, скорее, единый колтун, нежели воплощение прежней высокомерности. Среди волос не было и намёка на благородные камни. Осунувшийся в голодном истощении пленник с трудом волочил за собой ноги, с презрением кривился и сплёвывал вязкую слюну, но, несмотря на своё отчаянное положение, не желал признавать очевидную правду. — Удивительно, что падшие псы, блевотная грязь трущоб, знакомы с понятием почтительности! Это сборище не стоит и волоска с голов государя и государыни. Посмотрите на себя! Его Высочество смеётся, смеётся с вашего отвратительного, напускного празденства! Будь проклята каждая псина, каждый сучий потомок рода Юнань! Гнить вам всем до конца времён!!! Гулкий звук удара прервал распаляющуюся тираду. Ещё один. За все накопленные обиды, за смерть родителя, брата, сестры, ребёнка или возлюбленного – отчаяние сотен душ в этот день нашло свой выход, человеческая оболочка пала, являя взору лишь сборище животных, жестоких демонов, разрывающих на части попавшую в их руки добычу, пока каждая кость в её теле не окажется разбита. Разбита, как и сильнейшая армия, великое государство Сяньлэ, сожженное на радость тварей, выдающих себя за оплод благородства и бескорыстия. Каждый удар обозначал освобождение почившей души из, казалось, бесконечного круга мести, каждый удар нёс за собой ношу боли, оглушающей настолько, что влажный треск костей тонул в ней, затмевающей все пять чувств, но совершенно, – совершенно!!! – не желающей забрать сознание в небытие. Ци Жун был вынужден наблюдать за расправой, сжиматься в судороге, захлёбываясь в крови и желчи, слезах, вскоре окрасившихся в насыщенно-красный, и сдерживать отчаянный вопль. Ровно с таким же мальчик втаптывал в грязь его тело, ослеплённый окружающей ненавистью, пока маленькая ножка не начала тонуть в повреждённых внутренностях. Больно! Больно-больно-больно! Как же больно!!! Когда они перестанут? Когда он наконец-то умрёт, чтобы не чувствовать эту боль?! Расфокусированный взгляд вперился в небо, туда, где лицемерные ублюдки, зовущие себя богами, твердили о справедливости. Должно быть, Он тоже видит это? Так почему же до сих пор не явился?! Неужели в этой чёрной душе не осталось и капли братской признательности?! Зрачки резко сузились, стоило коже ощутить жадное прикосновение огня. Нет… нет-нет-нет! Он не хочет этого! Кто-нибудь, спасите его!!! Прости. Прости-прости-прости-прости-прости-прости-прости! Этот младший молит о прощении! Пожалуйста, не оставляй его сгорать заживо! Пожалуйста… Спаси меня, царственный брат! Небеса остались равнодушны к отчаянию. Божество его больше не слышало.