Раз, два, три

С самого детства, буквально с горшка, Шурка хотел танцевать. Стоило только где-нибудь зазвучать музыке, да что там музыке, просто ритмичному биту или хлопкам в ладоши, как всё внутри него начинало гулять. Ноги шли в пляс, руки взмывали вверх, плечи играли, и весь он был, как музыка, воплощенная в отдельно взятом теле. Беда была в том, что в семье никто не хотел видеть в нем танцора. Последние его танцы были в детском саду на выпускном утреннике, а потом… Потом в школе он ходил в кружок машиностроения и бассейн, после поступил в институт на экономику и финансы, потому что это реальный хлеб, а не глупые дрыгалки, и вот уже лет восемь прозябал в отделе по работе с юридическими лицами мелкого банка. Та танцевальная струна, что жила в нём с рождения, постепенно всё реже давала о себе знать Так, иногда, что-то взбрыкнёт внутри, когда заслышит заводные ритмы из проезжающего мимо автомобиля или у мелких пацанов с ухающей басами колонкой в рюкзаках. Так Шурик думал, приходя домой с работы в потёртую временем двушку, окна которой выходили на загаженный пустырь. Так было, и пока на пустыре строили безликий куб с громким названием «Развлекательный центр», и так было несколько месяцев после открытия этого центра. Но в один из осенних вечеров, вернувшись домой, Шурка увидел в панорамных окнах напротив танцевальный зал. Увидел и пропал.       — Раз, два, три ча-ча, поворот, рука, поворот, — шептал Шурик, вышагивая дорожку шагов вдоль стены и не сводя глаз с сияющего светом танцпола. Там — на паркете — с утра до позднего вечера танцевали все: от мала до велика. С десяти утра и до шести вечера занимались дети, после них старшие группы и с девяти уже взрослые. Казалось бы чего проще: выйди из подъезда, обойди дом, поднимись на второй этаж Центра и запишись. Тем более, что в самой последней группе, где занимались тётки всех фасонов и форм, на шестеро дамочек было всего два мужичка. Но Шурик не мог. Потому что там был Он. Он был высок, строен, подтянут, невозможно элегантен в прямых широких брюках, чёрном боди или рубашке с подвёрнутыми рукавами. Короче, Он был мужик мечта с осанкой и пучком тёмных волос, стянутых резинкой, а Шурик был кривоног, стрижен под ноль-три миллиметра и мягким чуть наметившимся брюшком от пристрастия к светлому нефильтрованному. Каждый вечер, прибежав с работы, Шурка наспех ужинал, пока там за окном заканчивали занятия подростки, смотрел, как они делали поклон с поворотом и аплодировали учителю, нетерпеливо прохаживался по своей темной гостиной, ожидая пока зал проветрится, и вставал на класс ровно в 20.00. Ученики перед зеркалами, Шурик перед окном. И начиналось: разминка (Шурка пыхтел на пробежке вокруг дивана, кресла и торшера), махи и плие у станка, и он, закусив губу от усилий, старался держать спину и стопы в нужной позиции, вцепившись в стул, а потом начиналось ча-ча раз-два-три, поворот, рука, ча-ча два-три, колено в колено и задницей надо так вот трыньк и назад, и снова пошли шагать. Так прошло три месяца, Шурик мрачно потел у окна, наблюдая все эти повороты, шаги и отработку баланса. Красавец тренер, сам не подозревая того, вгонял Шурку в греховный раж своей ладной вертлявой фигуркой, и бывало, не утерпев до конца занятия, дистанционный ученик хватался за тот орган, который постоянно, как гласит народная мудрость, мешает всем плохим танцорам. Особенно Шурик не любил среду и пятницу. В эти дни в зале отрабатывали стандарт программу, а это значит, что тренер вставал в пару. Нет, конечно, на латине он тоже танцевал в паре и показывал, как надо, но там партнёры всё время были на расстоянии вытянутой руки — нестрашно. А вот, собака, вальс, тем паче медленный вальс или какой-нибудь гнусный фокстрот, а то и мерзкое танго, рвали Шуркину душу напополам.       — Зачем вот так близко вставать, — сердился Шурка, видя, как учитель показывает одному из танцоров, как он должен держать партнёршу, — что вот ты там трёшься пипиркой-то об него! Что этот, блондинистый, тупой что ли совсем, слов не понимает, чтобы его трогать, да?! Ты вот на ней покажи, что ты мужика-то лапаешь, скотина?!       — А руки обязательно так гладить нужно? Просто покажи ему, как надо стоять, а не вертись ужом кругом. Ах, с-сука, — стенал Шурик, наблюдая все эти па и па де па. Время шло, сентябрь сменился октябрем, следом пришли тёмные ноябрьские вечера, а Шурка всё также скакал у окна, научился делать четвертные повороты и вести ногой по полу, вычерчивая большим пальцем рисунок танца. Более того, он купил себе бальные туфли по акции на Озоне и теперь чувствовал себя практически профессионалом, пусть и танцевал в семейных трусах в мелкий цветочек и майке-алкоголичке. Наверное, всё бы так и шло: они и Он танцевали в зале, а Шурик топтался дома у окна, периодически вздрачивая от переполнявших чувств, но тут в субботу, Шурка стал свидетелем сцены. А точнее любовного скандала. Объект Шуркиной греховной страсти выделывал фигуры на паркете и крутил бедрами восьмерки, от чего Шуркино сердце тоже крутило и ёкало, а в паху сладко поджималось. Маэстро повторял какую-то сложную связку движений в джайве, невесомо порхая по паркету и дрыгая ногой влево-вперед-точка-влево-за спину влево-к себе-поворот. Шурка не пытался повторить, а просто с тоскливым восхищением смотрел, как стрижёт ногами мастер. Энергичный танец прервало появление бородатого угробища, которое стало что-то эмоционально кричать, разевая розовую мокрую пасть в мохнатой растительности на лице, махать ручищами, тыкать сосискообразным пальцем в грудь Шуркиной страсти. «Страсть» тряхнула волосами, и выдала какое-то пошлейшее па с оглаживанием себя по груди и бедрам, это больше напоминало репертуар стрип-дэнсера. Бородатый плюнул на пол, растер плевок ботинком сорок седьмого размера и показал танцору своё «па»: могучий русский хрен с прибором от самого плеча и вылетел, шарахнув дверью. Шуркин красавец несколько минут стоял в оцепенении, наклонив голову, будто думал, а потом ка-ак прыгнул, ударив каблуками по паркету, что даже с расстояние Шурке показалось, что он слышит треск. И ушёл. Шурка сел в кресло и задумался. Мысль зародилась в нём и теперь неспешно росла и зрела. На созревание ушло дня три, и вот идея окончательно оформилась и, отложив танцы, Шурка принялся за реализацию. Он упорно гнал от себя сомнение, что всё может быть зря, и он просто опозорится навеки-вечные. К концу недели Шурик был готов и теперь осталось только выждать момент, когда Он останется в зале один. Ждать пришлось долго, почти две недели и вот, зал пуст, а Он опять танцует что-то у зеркал, с воображаемой партнёршей, шаг поворот, шаг и разворот корпуса от плеча, кружение, кружение — Венский вальс.       — Давай! — яростным шёпотом прошипел Шурик в телефон, и в здании напротив погас свет.       — Ну, понеслась, — выдохнул Шурка и, дернув гардины в стороны, врубил прожектор. *** Ноги были как не свои. «Что, не те ходули с утра пристегнул, Гера?» — в голове прозвучал насмешливый голос Ирины Анатольевны — его первой преподавательницы бальных танцев. После того как зверюга в человеческом обличье по имени Аркадий явился к нему в студию, наговорил ворох матерщины, да ещё и плюнул на пол, осквернив паркет, настроение было на нуле. Разрыв был неизбежен, но они чего-то тянули, надеясь, что всё уладится само-собой. А началось всё с бороды. Когда Аркаша объявил, что ему очень пойдет борода и вообще это сейчас модно, брутально, сексапильно и самый необходимый для мужика аксессуар, как для бабы конская жопа и надутые губы. Герман терпеть не мог этой показательной волосатости, тем более борода у его партнера росла колючая, жёсткая, и выглядела он с ней, как осатаневший в разведке геолог, а не горячий мачо. Да и после постельных забав Герман чувствовал себя, будто его ошкурили наждачкой по всему телу, и не мог сдержать хихиканья от волосяной щекотки, а уж целоваться так и вообще прекратили. Ну и как это бывает: слово за слово, концом по столу. Герман вздохнул и опять пошёл вальсировать дорожку, стараясь не сбиться. И всё вроде правильно, они уже устали друг от друга, пора было разбегаться, а противный осадок от последних слов остался. Аркадий припомнил Герману всё: немытые кружки из-под кофе, гель для волос на полке в прихожей, а не в ванной, сон с открытой форточкой, аллергию на табак и, конечно же, танцы. То, что ученики дороже ему всех родных, как и эти блядские танцы; что ему могут позвонить в шесть утра, и он понесется в зал работать румбу, потому что через неделю соревнования, а у Лизы не получается спот-поворот влево, или у него в голове новый рисунок самбы и надо срочно проходить её ногами, а в однокомнатной квартире Германа не развернуться; что когда где-то выступают его пары, он от волнения сам не свой и плевать ему на всех с высокой колокольни; что он не поздравил Аркашу с повышением, потому что покупал какие-то супер дорогие туфли, рубашки и пидорские брюки для всё тех же блядских танцев.       — Ещё раз, — упрямо скомандовал себе Герман, запнувшись на простом шаге. Время уже было десять минут двенадцатого, но сторож его выпустит, а если что, так можно и здесь в тренерской переночевать на диване. Свет внезапно погас, дезориентировав Германа, но тут с улицы сквозь широкие окна пробился луч яркого света и замигал, привлекая к себе внимание. Щурясь, он подошёл к окнам. В дома напротив в нескольких метрах от него в освещенном прямоугольнике окна стоял мужик в чёрном плаще. Мужик показал пальцем на Германа и распахнул плащ. «А теперь пошел кррррасив-во!» — свирепо скомандовал себе Шурик и начал танцевать. О, это бы танец страсти, это было всё то, что он выучил за четыре месяца. Он тянул носочек, работал бедром и коленом, держал локти и голову. Он парил и порхал, отринув все насущное и трущие в заднице стринги. Он танцевал признание в любви и боялся сфокусировать взгляд, вдруг там — у другого окна — уже пусто.       — Поклон с поворотом, ручки-пальчики натянуты, — пересохшим горлом просипел Шурик и поднял взгляд. Мужик в окне был хорош, пусть технически и слабоват, но чувствовалось, что в нём есть драйв, класс, характер, который заводит публику гораздо сильнее, чем самые сложные элементы в исполнении профессионалов. Жаль только для выступлений он не годился, с такими кавалерийскими ногами на конкурсном паркете делать нечего, но зажечь в каком-нибудь клубе — запросто. Обнаженная фигура, окаймлённая рамой окна, как живая картина багетом, застыла в финальной позе на несколько секунд, отмерла, поклонилась, приложив руку к груди, и Герман вдруг понял, что этот несуразный парень, лица которого он и не видит против яркого света сейчас развернётся и уйдет, и надо срочно что-то делать. Он судорожно схватил телефон, чуть не роняя его из рук, включил фонарик и принялся мигать огоньком, как сошедшая с ума азбука Морзе. На ватных ногах Шурик вполз на второй этаж, сердце колотилось прямо в горле, мешая дышать, в пересохшем от страха рту противно ворочался онемевший язык. «Сдохну, — истерическая мысль билась в лоб, — вот тут прямо на пороге и сдохну!» Дверь в танцевальную студию открылась прежде, чем Шурка испустил дух.       — Переодеваемся и в зал, — строгим голосом скомандовал Герман. — Жду там. Шурик втянулся в узкие брюки, завязал шнурки ботинок и в полуобморочном состоянии вяло вполз в зал, где тут же ухватился за поручни станка, как утопающий за спасательный круг.       — Прогоним весь стандарт, а потом латину, — Герман в нетерпении постукивал ногой, — мне нужно понять, чем надо заняться в первую очередь, чтобы ты мог встать со мной в пару.       — Мне бы сначала лечь в пару, а уж потом встать, — отчаянно пробормотал Шурик, глядя в пол, чувствуя что морда у него становится с красным знаменем цвета одного. Скользящим шагом Герман сократил расстояние между ними, и ухватил Шурку за подбородок, заставляя поднять голову. Поцелуй был мучительно тягучим. Шурка глупо стонал в рот Герману, чувствуя, что вот сейчас его ноги совсем разжижатся, и он растает в сахарную лужицу. Уверенные бесстыдные руки огладили затылок, провели по плечам и спине, ощупывая лопатки, прихватили за ягодицу, как бы взвешивая её. Потом жёсткие требовательные пальцы переместились под футболку на грудь, и Шурик попытался приосаниться и втянуть живот, что было сложно, не разрывая поцелуя, а отвлечься от возмутительно мягких губ, что так контрастировали с четкими выверенными движениями рук, было невозможно. Шурку щёлкнули по животу, приказывая не егозить, он смирился. Прохладные ладони, поблуждав по его животу, поскребли пупок и без предупреждения нырнули за резинку штанов. Шурка ахнул и открыл глаза, всё это время он целовался зажмурившись, как школьница. Никто раньше не брался так за его член, так уверенно, властно и безапелляционно. Никаких заигрываний, прелюдий, смущений и прочей чепухи. Рука Германа сдавила истосковавшийся до ласки орган, выбила стаккато от мошонки до увлажнившейся головки, вальсирующим вращением вернулась вниз и и теперь взялась станцевать квик-степ с потяжелевшими яичками. Шурка замер у станка, боясь отпустить руки, хватая воздух ртом, он чувствовал, что его потрошат и изучают каким-то своим, особым методом.       — Станцуемся, — Герман вытащил руку из брюк обессиленного Шурика. — У нас десять минут на разминку, а потом только танцы. Жду в тренерской.