Связь

Боруто возвращается с тренировок с Каваки под вечер, как и всегда. Каждый раз он видит аккуратно поставленные в ряд пары обуви — девчачьи туфельки Химавари с миниатюрным бантиком посередине и удобную обувь матери с рифленой подошвой, которую они выбирали с отцом. Женские сапоги уже покрылись едва видной пылью, которой было явно больше месяца. Они неприметно стояли у стены, мягко, будто боясь показаться навязчивыми, опирались на неё полубоком. Никто не обращал на них внимание, но Боруто смотрел туда каждый раз, когда возвращался домой. Неприметные узкие сапоги притягивали взор, угнетая, будто бессловно обвиняя, терзая его душу. ≪Она снова весь день сидела дома≫. Вот что это значило. Мысль бегущей строкой напоминала о себе при каждом взгляде на обувь в прихожей. Хината не выходила на улицу со дня похорон Седьмого хокаге. Тогда она не выдержала — разревелась прямо перед своими детьми и жителями деревни, которые хотели проводить сильнейшего шиноби в последний путь. Она стыдливо прикрывала лицо дрожащими ладонями, смахивала уже влажным платком крупные слезы и тихо всхлипывала, периодически закрывая рот руками. Не так себя должны вести принцессы великих кланов, не с такой стороны себя показывают жены храбрых бойцов. Боль в глазах. Страх, отчаянье, разбитые мечты на долгую и счастливую жизнь. Так Боруто мог описать тот день. Он даже не нашёл в себе силы помочь матери, подбежать к ней, обнять, успокоить, это было слишком тяжело, слишком невыносимо. Ком в горле давил на глотку, отвратительное чувство не позволяло дышать полной грудью, не позволяло сказать хотя бы два слова поддержки. Казалось, все ждут от него какой-то реакции, косятся, выгадывают эмоции на безжизненном лице. Но никаких эмоций не было. Холодные стеклянные глаза смотрели на портрет, перетянутый чёрной безвкусной лентой. Такой яркий, пышущий силой и здоровьем мужчина. Голубые глаза искрились радостью и добротой. Хотелось разбить к чертям собачьим этот портрет, взять за грудки организатора и швырнуть в стену. Кто мог выбрать настолько неподходящую фотографию? Здесь, среди серой толпы, среди капель ледяного дождя, что не прекращался с самого утра, эта столь привычная улыбка смотрелась вызывающе, отвратительно, неуместно и глупо. Отец, видимо, смеётся над ним. Нет, даже не так. Над всеми. Смеётся над шиноби, что боролись из последних сил ради жизни хокаге и всего Листа, смеётся над ирьёнинами, что в последние часы жизни Седьмого вливали в него чакру литрами, жертвуя собственным здоровьем, смеётся над своими детьми и женой, которые не знают, как дальше жить. И даже Каваки, за которым Наруто лично пообещал следить, в тот день был им обсмеян. Хинату уводили под зонтом Сакура, Ханаби и малышка Химавари, что не знала, куда себя деть, что сделать, чтобы матери стало легче. Женщины аккуратно поглаживали вдову по спине, шептали что-то наверняка воодушевляющее, Хината им сбивчиво кивала, поддакивала иногда, но слезы не прекращались. Боруто смотрел на это сквозь мутную пелену, словно наблюдал за сном. Каждый из посетителей что-то говорил, обсуждал, тыкал пальцем на могилу хокаге, но парень ничего не слышал. Белый шум перекрывал все звуки. Вакуумная тишина пробиралась к нему в голову, пожирая ненужные разговоры людей. На скамье все ещё сидела его мать, измазанная в туши и помаде, она выглядела слишком жалко, слишком потерянно и обреченно. Вокруг неё суетились подруги и растерянная дочь, тоже заплаканная, но Хината перестала даже поддерживать разговор, лишь слабо отмахивалась от бутылки воды и новых бумажных салфеток Сакуры. А в метрах пяти-шести от неё стоял Каваки. Он не смотрел церемонию, не видел ту отвратительную фотографию хокаге и лицо его истерзанной горем жены. Он вообще никуда не смотрел. Взгляд упёрся в пол, и только редкие изменения позы говорили о том, что Каваки ещё не спит. Блядский идиот. Неужели ему доставляет наслаждение эта надоедливая маска безразличия? Лучше бы он ревел в три ручья рядом с матерью, а не пытался сейчас выглядеть, будто ему начхать. Да уж. Они слишком похожи в некоторых ситуациях. В экстренных или в трагически необратимых, как сейчас. Оба не могут выдавить из себя грусть. Душа уже давно почернела, сгнила от сожалений, от ненависти к себе, а лицемерное безразличие продолжает жить и процветать. — Почему не проходишь? — Химавари потянула брата за рукав чёрной спортивки. Он стоял в прихожей, пялился на туфли, словно в гипнозе сдвигал брови к переносице — напряжно думал; кусал губы, отрывая по маленькому кусочку нежной кожи. — Прости, немного замечтался, — Боруто устало улыбнулся, сел на порог и скинул сандалии, аккуратно ставя к туфелькам сестры. Теперь за уборку отвечала именно она, и не хотелось доставлять ей лишних забот, — Как мама? — Почти не ест, просит оставить её в покое, — Химавари запнулась, словно безмолвно всхлипнула, и тут же косо взглянула на брата, ища поддержки, но откуда ей взяться из пустоты, — Что я могу сделать? Я не хочу потерять и её. Не хочу, чтобы она страдала. Снова это мерзкое чувство. Чувство беспомощности, будто тебе указывают на твоё место, каждый раз тыкают носом в молодой возраст, в бессилье, в моральную усталость, что уже давно стала хронической. Насколько бы ты ни был крут, сколько бы сил тебе ни давала карма — это ничто. Ничто, когда собственный отец прахом стоит где-то на окраине деревни, подальше от любопытных глаз, а мать убивает себя прямо у тебя под боком, терзается чувством вины, мыслями об ином исходе. И ведь ты такой же, только смелости не хватает показать, насколько тебе хуево. — Только не оставляй её одну, — Боруто покосился на дверь в родительскую комнату, — Ты же знаешь, ей в голову может прийти что угодно. Каждое утро начиналось с проверки запястий. Тонкие шрамики подозрительно близкие к венам клеймом опоясывали хрупкие руки матери, но пока слишком неглубокие, чтобы серьёзно навредить. Дрожащие костлявые пальцы цеплялись за чужую одежду, словно за спасательную шлюпку, очерчивали скулы с двумя, чтоб они провалились, лисьими полосками на каждой стороне. Проходились по опухшим векам небесно-голубых глаз. Тихие всхлипы. От них никуда не деться, сбежать не получается. ≪Ты так похож на Наруто≫. Нихуя они не похожи. Совсем. Кто вообще может сравниться с отцом? Боруто не знает таких людей. И никогда не узнает, это невозможно. Хинате пора смириться с утратой, жить дальше, да бог с ним, никто бы не возражал, если бы она вышла замуж повторно, прекратила это жалкое существование, но она упорно загоняет себя в могилу. Даже после смерти мужа, она тянется к нему. И не выходит из спальни. Из их общей спальни, собственноручно кромсая душу тяжёлыми ударами, глубокими порезами поперёк здравого рассудка. Там все напоминает о нем: рамочки со свадебными фотографиями, ещё никто ничего не знает, все радуются, лыбятся как в последний раз; пара ярко-оранжевых кофт с чёрными широкими полосками на рукавах, висят в шкафу, знают, что больше никогда не будут никем надеты. Одежда покойника. Но Хината иногда их достает, садится с ними на скрипящую кровать — Наруто так и не починил её, времени всё не находил — разглаживает складочки, прижимает к больному сердцу и снова плачет, размазывает сопли по мягкой ткани, стягивает её пальцами до треска ниток. Химавари в такие моменты идёт поливать цветы в саду. Их совсем мало, напрочь залитые водой, уже и признаков жизни не подают, но она каждый раз достает детскую лейку, которую подарили родители на день рождения, заполняет её до краёв и на негнущихся ногах выходит во двор. Лишь бы не слышать. Лишь бы хоть на минуту забыть обо всем, просто наблюдать за тонкой струйкой воды. Каваки затыкает уши ватой, переворачивается на другой бок и продолжает спать на узком старом диванчике в гостиной, уткнувшись носом в короткий тонкий плед. А Боруто слушает, сердце бьётся как бешеное, словно сейчас выпрыгнет, разрывая глотку. Один только звук скрипучей кровати, звон металла, и Боруто побежит наверх, вырвет дверь под корень, чтобы убедиться, что мать ещё жива. Но скоро жалобный вой стихает, брат с сестрой выдыхают, переглядываются и идут спать. Или скорее лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому странному шороху в доме. Вечный страх, вечная тревога и изнуряющая ломота в затёкших плечах. Полгода слились в один ебучий день сурка, все воспоминания смешались в неприглядный ком мерзких чувств, привычно подавленных эмоций и холодного пота.

***

Хината согласилась лечь в больницу спустя сотню уговоров и скандалов, спустя кучу потраченных нервов и битой посуды. Слезы, крики, но теперь она здесь. В отвратительной больничной рубашке смотрит в небольшое окошко личной палаты. Ей назначили лечение, выписали целый список препаратов со сложными названиями, антидепрессанты, ставили капельницы круглые сутки, и женщина даже, казалось, пошла на поправку. Сакура разговаривала с ней, пыталась вытянуть из неё хоть одну положительную эмоцию. Химавари навещала её каждый день, наблюдала за потухшим светом в полупрозрачных глазах, за дрожью в болезненно тонких пальцах, ей было ещё далеко до былой формы, но определённо лучше, если больной будет под присмотром врача. Так Боруто думал. Так думали все. Лёгкий розовый румянец, что вскоре необычным пятном затронул впалые щеки матери, давал мнимую надежду на хороший исход. Он что, забыл, какой пиздец ему жизнь обещала подготовить. От кармы до смерти отца, уже давно пора понять, что все надежды можно смело выбросить на хуй, пользы от них все равно никакой.

***

— Не отвлекайся, когда прямо перед тобой противник, идиот. — Каваки резким движением впечатал Боруто в землю кулаком в живот. Удар проехался по каждому внутреннему органу, полностью выбивая воздух. Вкус крови привычно ощутился где-то у основания языка, тошнотой задержался в глотке. — А сам-то? — Всё ещё лёжа на земле, Боруто скрестил пальцы в печати теневого клонирования. Даже эта техника отзывалась неприятным сожалением. Две проекции напали со спины, но тут же получили по морде, отлетев на приличное расстояние со знакомым звуком исчезновения. Даже с одной рукой Каваки был сильнее. Блядство. И именно эта теплая грубая рука снова и снова помогала ему подняться. И сейчас тоже. Крик донёсся со стороны входа на тренировочную площадку. Там стояла Химавари в своих очаровательных туфельках с бантиком. Лицо красное, запыхавшееся, а по щекам струились два ручейка слез. Ветер развевал отросшие пряди чёрных блестящих волос. Девичий голос охрип, звуки проглатывались, и с первого раза Боруто даже не понял, что она сказала. Лёгкая улыбка все ещё оставалась на перемазанном в грязи лице парня, но с каждой секундой начала неминуемо угасать. ≪Мама умерла≫. Всё рухнуло вниз в одночасье. Темнота, тишина, полное отсутствие хоть чего-то, хоть каких-то мыслей. То, что он так старался уберечь, разбилось, как хрустальная ваза об пол, осколки отскочили, намертво врезались в живую плоть. Ноги подкосились, колени крупной дрожью разъехались по земле. Каваки успел ухватить его, неловко скомкав рукав чёрной кофты. Химавари подбежала ближе, все ещё захлебываясь в слезах. Она так жалобно звала Боруто, просила о помощи, о поддержке, но что он мог сделать? ≪Только не снова≫. Снова ебучие слезы, снова смерть, снова похороны, ненависть, боль, мучения, которым нет конца. Это замкнутый круг, Боруто как умственно отсталый хомяк бегает в своём колесике и не может остановиться. Беспомощно перебирает лапками, пытается выбраться, но становиться только хуже. Что он сделал, какую хуйню натворил и когда именно, чтобы заслужить такое дерьмо? Ответа никто найти не мог.

***

Труп женщины лет сорока. Совсем не похожа на его мать. Глубокие тёмные синяки залегли под опухшими глазами, кожа отвратительного серого цвета поблескивала в свете гудящих ламп. Руки были закрыты плотной тканью, но Боруто уже знал. Там, под белым покрывалом, струятся вдоль вен глубокие порезы. Церемония прошла скромно. Такого размаха, как у отца, не было, да и это ни к чему. Она бы не одобрила такое внимание к своей персоне, даже после смерти. Хината не была великой в глазах других, не была героиней и спасительницей человечества, но она была прекрасной матерью, любящей женой и невероятно доброй сестрой. Семейный круг и родной клан ценил это, и ей было достаточно. Может, другим она запомнилась своей тихой натурой, скромным характером, но для Боруто она навсегда останется сильнейшей женщиной, что он когда-либо встречал. Титулов у неё не было, не было особого почтения среди жителей деревни, однако благодаря её поддержке он стал тем, кем стал. Могила располагалась вблизи территории клана Хьюга. Ханаби решила похоронить сестру рядом с семьей: с братом и отцом. Она была бы рада. Сакура стояла рядом с каменной табличкой, где было высечено имя её пациентки. В руках комкала букет васильков, что ей любезно всучила Ино перед церемонией. Выглядела она потрепанно. Постоянный стресс на работе, борьба за жизнь людей, воспитание дочери и смерть близких. Уж точно не этого она ожидала от того мира, что так хотел выстроить Наруто после войны. Боруто трясло, он смотрел на знакомую розовую макушку, на острые плечи женщины возле могилы матери, и не мог сдержать злобы. Она не виновата, это не врачебная ошибка и не намеренное убийство. Никто не виноват. Никто. Просто так сложилось, её не в чем упрекать. Небольшая оплошность, только и всего, в конце концов, не могла же она следить за Хинатой сутками напролёт. Головой он это понимал, но продолжал болезненно кусать пересохшие губы, скрывая гнев. Если бы он только зашёл тогда к ней в палату, если бы сначала побежал в больницу, а не на тренировку, мог бы успеть. Мог бы спасти. В двух шагах располагалась и могила Неджи, куда они часто приходили всей семьёй на день рождения отца. Наверное, ей бы хотелось снова увидеть брата, поговорить с ним, обнять крепко-крепко, до искр из глаз. Теперь у Хинаты много времени, Боруто искренне надеялся, что где-то там, далеко, очень далеко, в другом мире его мать счастлива, рада, что покинула своих детей, друзей и младшую сестру. Иначе какой в этом мог быть смысл? Подсолнухи, уже успевшие подсохнуть и обронить пару лепестков, тихо шелестели на ветру. Сейчас было так спокойно, даже как-то умиротворенно, но этот внешний уют вызывал ещё большую тревогу, ещё большую злость где-то глубоко внутри. Каваки подошёл со спины, но Боруто даже не вздрогнул. Сил не было, или он уже настолько привык к его внезапным появлениям. То в своей жизни, то сейчас. — Плачешь? — Иди на хуй, Каваки, шиноби не плачут. — Седьмой, — он запнулся, облизал пересохшие губы, и Боруто показалось, сглотнул тот ком, что обычно появляется перед плачем, — Господин Седьмой говорил, что плакать — это нормально. Каваки подошёл ближе, уже полноценно вторгаясь в личное пространство, Боруто хотел было отойти, избежать прикосновений, но его грубо притянули к себе за шею. Голова столкнулась с твёрдой грудью, где под рёбрами гулко, ритмично билось человеческое сердце. — Однажды он обнял меня так, и это помогло, — рука опустилась с шеи на плечо и крепко его сжала, казалось, Боруто услышал хруст позвонков, но все звуки приглушил звон в ушах, предательские слезы застыли в глазах, но он ещё держался, смаргивал влагу, слипшимися белесыми полупрозрачными ресницами, — Ты сам говорил, что у нас есть связь, но ничего не рассказываешь о своих чувствах. Надо выговориться близкому человеку, когда плохо, так говорил Седьмой. — Блять, ещё одно слово про него, и я тебе, — голос дрогнул, и Боруто сглотнул, говорить было ужасно тяжело и больно, — Въебу нахуй. Иди к Химе и её успокаивай, она в этом уж точно нуждается больше, чем я. Он хотел оттолкнуть Каваки, быстрее убежать, запереться в комнате, понаставив кучу ловушек, чтоб никто не узнал, и разрыдаться так, как, пожалуй, делал в последний раз в лет восемь, когда потерял легендарную ниндзя-карточку. Но рука не отпускала. Конечно, если бы он стал серьёзнее, то тут же бы выбрался, вырвался из захвата и, наплевав на остальных, скрылся бы за ближайшим зданием клана, но так ли сильно ему этого хотелось. Боруто бы никогда не признался, насколько безумно жаждал объятий, понимания и какого-то родного успокоения. Каваки дал ему все это без вопросов, без лишних выяснений и просьб. — Остынь, дебил. К тому же, — Каваки перевёл взгляд на Химавари, которая, вся в соплях и слезах, уже мирно сопела лёжа на коленях у Ханаби в траурном кимоно, — Едва ли она оценит мою компанию, — он заключил Боруто наконец в полноценные объятия, и тот не выдержал. Задрожал всем телом, а на ублюдской зелёной майке Каваки образовалось мокрое солоноватое пятно в районе груди. Он не издавал ни звука: ни хрипа, ни вздохов, ни уже привычных в последнее время всхлипов. Лишь плечи продолжали слегка вздрагивать. Впервые за этот год стало по-настоящему тепло.