Желтыми цветами усыпана дорога домой

      В небольшом городке, на одной из самых пустующих улиц есть один совершенно ничем не примечательный домик с покосившейся набок крышей. Детвора частенько залезает в это заброшенное здание, чтобы сыграть в прятки, что неудивительно, комнат там много, есть где разгуляться. Да вот только старики, которые знали владельца этого дома раньше, укоризненно качают головами. Если они видят очередного мальца, забегающего туда с горящими от предвкушения скорых приключений глазами, то тут же топают ногами и гонят его прочь. Им почему-то было очень важно сохранить это полуразвалившееся здание хоть в каком-то подобии целостности, сносить они его не дают, говорят, что дом этот — особенный, что человек в нём жил, каких более на Свете нет.       Звали этого человека Хонджуном, и по прошествии многих лет его история всё переходит из уст в уста. В то время шла тяжёлая война, и паренёк жил в доме совсем один. Отца забрали на фронт, а сам он остался за хозяйством присматривать да за свиньями. О матери никаких сведений не было, кто-то из жителей говорил, что она оставила ребёнка мужу ради любовника помоложе, а кто-то обмолвился, что несчастная скончалась от болезни. В общем, трагедия это была или обычная интрижка — неизвестно, люди, честно говоря, и не лезли к членам семьи Ким с такими расспросами. Они были слишком признательны Ким Юнхо, который являлся единственным врачом на весь городок, его знания и умения позднее пригодились на той страшной войне, отнявшей немало жизней.       Соседи страшно любили его сына и при любой удачной возможности принимались хвалить, мол, парень работящий, отдыхать совсем не умеет, только появится свободная минутка, он старикам пойдёт за водой на речку, дрова принесёт или мешочек свинины. Хороший был парень… Однако, несмотря на ярую помощь другим, Хонджун был одиноким по своей натуре. Он любил общаться с соседями, с продавщицей в магазине, но всё равно больше всего ему нравилось оставаться наедине с цветами. По профессии он был флористом.        Его руки умели создавать красоту, он часами мог сидеть за букетами, мастеря подарок невестам, матерям или покойникам, смотря, кто и по какому поводу делал заказ Хонджуну. Люди приходили к нему и покупали настоящие шедевры, где каждый цветок обретал своё место в букете. Будь то диковинные розы или обыкновенные ромашки, в каждом растении Хонджун видел смысл.       У него была своя философия, которая для многих являлась поводом сплетничать, что у Хонджуна с головой не всё в порядке, что живёт он не тем. Другие мальчишки, вон, за девчонками бегают… Только пятки сверкают, а Хондужун, упрямец такой, знает себе да запирается в комнате с цветочными композициями. Однако каким бы злословием люди не обладали, Хонджун не отказывался от того, что у него было на уме. Он полагал, что цветы как и люди имеют свой срок, наступает момент, когда лепестки начинают желтеть, опадать, и цветок умирает. А мы? Мы неминуемо стареем, теряем былую красоту и так же ждём прихода госпожи Смерти. Если бы люди были цветами, Хонджун бы заботился о них до последнего, чтобы каждый из них получал своевременно живительную влагу, чтобы горшки и грядки у них были самые красивые — с росписями и узорами по бокам. Он любил своё дело, отдавал этому занятию всю свою душу, в то время как другие радости молодости проходили мимо него.       Он ни в кого не влюблялся, не грезил ночами о блеске чужих глаз и смехе, который хотел бы слышать чаще. Он не видел ни в одной девушке предположительную спутницу жизни. Соседи могли только сочувствовать ему и предлагать хоть какие-то варианты: — А вон та… Сору её звать… Девка умная, дерзит много, правда, но я думаю ты её урезонишь… — старушка Чхве показывала пальцем на миловидную красавицу Сору, смеющуюся с остальными «первыми красавицами городка». Бабушка видела полное безразличие со стороны Хонджуна, однако всё равно старалась обнаружить малейший проблеск интереса. Ну не может быть такого, чтобы вообще никто не нравился, женщина не понимала сущности проблемы. — Благодарю вас за заботу, бабушка, мне этого не нужно. Я ещё букет для завтрашней свадьбы не доделал, — Хонджун уже жалел, что согласился выслушать Чхве. Та его поймала за локоть и молящим тоном просила задержаться на пять минут. А ему жизненно необходимо было закончить начатое. Он боялся разочаровать невесту и испортить всё торжество. — Ты пока чужими свадьбами занимаешься, свою упускаешь, дружок мой. Вокруг столько девок… А тебе всё равно. Милюн, бедная, дорожку к твоему дому протоптала, а ты — ноль внимания, — старушка сокрушённо покачивала головой. В конце концов она махнула на него рукой и принялась открывать калитку, как это было много раз. Хонджун даже уверен, что завтра она снова попытается его с кем-нибудь сосватать, для неё это было в порядке вещей. Хонджун — по натуре человек мягкий, всё терпит, однако наступит такой день, когда даже он не выдержит и просто пройдёт мимо, а может даже и выскажется. Испортит всё впечатление о себе, и никто больше из соседей не станет его хвалить и приговаривать, что парень этот — трудолюбивый.       Здесь всё так и происходит. До поры, до времени ты — хороший, потрясающий. Все здороваются с тобой, пожимают руки при встрече и приглашают в свой дом на чашечку чая. Но стоит хотя бы раз оплошать… Статус резко меняется: дети указывают на тебя пальцами, кричат вслед, а старики начинают перешёптываться да распускать правдивые-неправдивые сплетни у тебя за спиной. Хонджун только из уважения к своему отцу и боязни потери репутации семьи старается вести себя более-менее прилично. . Конечно, ему тоже есть что сказать. Что девушки в их городке ведут себя развязно, вешаются на любого представителя мужского пола, лишь бы выйти замуж и нарожать ему не меньше двоих детей. Поэтому идея женитьбы чаще всего вгоняет его в состояние апатии. Если он женится, то потеряет свободу, дело своей жизни. Любая из невест при первой удобной возможности заставит его измениться, работать в лесу или устроиться на более серьёзную работу. Всё, что угодно, кроме цветов.       Девки-то в лицо ему говорят, что он хорош собой, что отличается от всех остальных парней, и цветы его только красят. А сами на вечеринках в унисон поливают его грязью и за глаза называют «цветочной феей».       Хонджун стоически терпел, глотал обиды и продолжал радовать благодарных клиентов чудесными букетами. Он планировал дождаться окончания войны и уехать куда-нибудь подальше от места, где родился и провёл свои самые счастливые шестнадцать лет. И всё было в относительном порядке… Пока однажды он не увидел Минги, уныло бредущего по дороге с ярко-красным пятном на спине военной формы, что в то время являлось клеймом позора. Минги выслали сюда прямо с фронта. Хонджун не слышал всей истории, но исходя из сплетен, вырисовывалась такая себе картина: Минги предал страну, убив по неизвестной причине своего командира. В наказание ему было приказано подождать здесь окончания войны, а после получить заслуженную кару — публичный расстрел у столба. Почему именно такое наказание — Хонджун тоже не знал. Преступление было серьёзным и гораздо логичнее было бы осуществить кару сразу же… Однако решение начальства было именно таким… Минги поселился в их городке и так же как и Хонджун молча выслушивал упрёки и выпады в свою сторону.       Впервые за много лет Хонджуну хотелось узнать личность человека.       Он рано утром выбегал во двор и провожал взглядом ссутулившуюся фигуру мужчины в тёмно-зелёной военной форме, не решаясь остановить его и задать пару-тройку вопросов, хотя очень хотелось. Останавливал не страх, вовсе нет. Народ в округе любопытный, если бы он подбежал к нему у всех на виду, то тут же получил кучу осуждений.       Автомат у Минги конфисковали, и его руки всё время оставались пустыми, однако пальцы то и дело подрагивали, будто пытались ощутить былую тяжесть оружия.       Внешность у него была обычная, ничем не примечательная; стандартный узкий разрез глаз и пухлые губы, на которых Хонджун, вопреки всей «обычности», задерживал взгляд дольше положенного. Его неудержимо тянуло к этому человеку. Точно так же как и к цветам, аккуратно разложенным у него на столе, чтобы Хонджун нашёл каждому из этих малышей своё место в букете или венке. Но Минги, по мнению общества, вовсе не был цветком… Это нечто другое… Больше похожее на колючий кактус, который видился одному Хонджуну настоящим цветком, просто он постепенно увядал прямо у Кима на глазах.       С каждым прожитым днём Хонджун замечал как молодой парень старел. Казалось, на некогда смоляных волосах появлялись всё новые седые пряди, а лицо отягощала печальная маска с закономерными мимическими морщинами на лбу и в уголках губ. Про него говорилось много жуткого, что офицер у него отбил девушку, и Минги решил отомстить. Что он завидовал чину этого человека и в конце концов перерезал ему горло, пока тот спал. Но Хонджун во всё это не верил. Он видел в человеке трагедию, видел невидимые гири, свисающие с чужих запястий и отягощающие каждый его шаг. И наверное в нём, в этом страдальце, есть что-то поглубже свойственной каждому из нас зависти или жажды отмщения за уход возлюбленной.       В очередной раз, рано утром Хонджун, толком не застегнувший пуговицы на своей рубашке, выбежал из дома на дорогу, чтобы вновь взглянуть на странствующего Минги, однако он не ожидал, что тот вдруг резко остановится и вопросительно посмотрит на запыхавшегося юношу.       Такого раньше не происходило. Обычно Минги проходил мимо или только слегка поворачивал голову в его сторону и, так и не получив никакой реакции, как ни в чем не бывало продолжал свой путь.       Не ожидавший такого поворота событий Хонджун тогда страшно растерялся, принялся заправлять подол рубашки в штаны лишь бы избежать холодного взгляда, пронизывающего насквозь. — Вы что-то хотели спросить? — голос Минги звучал глухо… Убито. Словно перед Хонджуном стоял уже мертвец, отвязавшийся от столба с отверстиями от пуль по всему телу.       Что он хотел спросить? О чём? Однозначно Хонджуну нужно было просто узнать его, по возможности избежав выяснения причин его местонахождения здесь. Но как это сделать? Наверняка, местные жители уже замучили парня лишними расспросами, поэтому Минги и ждёт от него подготовленных вопросов, поэтому и глядит на него волком, будто ещё чуть-чуть, и он голыми руками вырвет его сердце и сожрёт на досуге. Наконец, собравшись с духом и смирившись с собственной пока ещё неизвестной участью, Хонджун выпалил: — Вам какие цветы нравятся?       Рот Минги забавно приоткрылся от удивления. Мужчина явно не ожидал именно такого вопроса, его действительно застали врасплох, но что было самым удивительным — он не испытывал в тот момент раздражения или злости от пустой траты времени.       Если так подумать… Его уже очень давно не спрашивали ни о чём подобном. Нравятся ли ему что-нибудь… Какая у него любимая еда… Делает ли он по утрам зарядку… Все вопросы обычно сводились к обвинению в совершённом преступлении или в редких случаях к состраданию. А здесь незнакомый парнишка с трясущимися коленками говорит с ним о цветах, хоть и знает, что Минги скоро исчезнет с лица земли, и информация об его любимых вещах уже не будет столь значима. Минги против воли улыбнулся, глядя в это чистое лицо, в глаза, что боятся посмотреть прямо на собеседника, но не из страха, а от чувства вины, что задержал. Таких сейчас мало… И живут они в маленьких городках, как этот…       Дорога, на которой они стояли, пролегала прямиком к старой, потрёпанной временем церкви. На её стенах люди после новости о войне в диком отчаянии писали молитвы и призывали всех, кто проходил мимо читать их вслух, шептать, говорить про себя. Но всё равно молиться. Чтобы беда обошла их тихий городок. А потом беда нежданно пришла сама. С красным пятном на спине, но без автомата в руках.        Минги даже в церковь не пускали… Он стоял всегда поодаль от неё и читал молитвы в надежде, что его страна выиграет, а те, кто погиб на поле боя, знали, что умерли не напрасно. Туда-то он и держал путь… Он всегда туда приходит. — Одуванчики. Жёлтые, как солнышко, — ответил Минги, вспомнив свой дом, зелёную-зелёную траву и солнышки, рассыпанные по всему полю. Сестрёнка часто бегала туда, чтобы собрать букет и подарить его маме. А Минги доставался от неё всего один, но, как правило, самый красивый цветок. — Одуванчики? Но… Я думал… — Хонджун рассчитывал услышать «розы». Пусть это и банальный ответ, но ему действительно казалось, что розы Минги нравятся больше всего. Все их любят. — Это хороший выбор, — кивнул Хонджун и ринулся обратно в дом, так ничего и не узнав.       А потом целый день гулял по лесу и как бы невзначай собирал одуванчики в плётёную корзину.        Всё его жилище в конечном итоге было обсыпано ими. Одуванчики лежали у него на кровати, в шкафу и на других предметах интерьера. Хонджун хотел сделать из них что-то особенное, собрать некую понятную только ему картину, но каждый раз его пальцы загибали неудачно стебли или лепестки начинали источать сок от слишком сильного нажатия.        Хонджун смотрел на цветы… И они уже казались ему совершенными. Они не нуждались в измениях или добавках, видимо поэтому руки сами по себе отказывались портить само совершенство природы. Он не придумал ничего лучше, кроме как собрать их в пучок и подарить Минги при следующей встрече. Подарить средь бела дня и на глазах у соседей, чьи челюсти рисковали коснуться пола. Хонджун трясся, робел и всё лепетал: — Они красивые… Возьмите, я — флорист, это моя работа, дарить людям радость через композиции. — Зачем смертнику цветы? — Минги бережно взял этот странный букет, не проигнорировав, то, как чужие пальцы скользнули по грубой коже в попытке коснуться. Сердце солдата сжалось от красоты обычных одуванчиков. Он, как будто снова оказался в детстве рядом с маленькой Хару, которая вечно баловала его подобными сюрпризами.       Если бы не война, его сестрёнка всё ещё дарила бы ему по одуванчику в день. Если бы не тот выродок-офицер, Минги бы знал, что ему есть к кому и куда возвращаться. — Неважно сколько дней вам осталось… Сделайте так, чтобы они превратились в воспоминания. Я хочу, чтобы эти одуванчики были первой вещью, о которой вы вспомните, когда смерть настигнет вас, — Хонджун и сам не заметил, что глаза его слезились, что преддверие смерти незнакомого мужчины разворошило забытые раны. Он ждал отца, он верил в его скорое возвращение, а теперь… Теперь ему почему-то кажется, что смерть пришла намного раньше       Минги вздрогнул. На холодном лице промелькнула странная смесь эмоций: от простого недопонимания до неожиданного осознания услышанного. Парень только что предложил ему заменить в памяти фрагмент убийства самого ужасного человека на земле россыпью солнышек и прикосновением ледяных пальцев к своей руке. Минги видел, как другие люди недоумённо смотрели на них, шептали что-то друг другу на ухо, а может обсуждали, что хороший мальчик-флорист связался с плохим человеком… Но Минги было всё равно, он вдыхал душистый запах одуванчиков и бросал редкие взгляды на плачущего мальчишку, которому была до абсурда не безразлична скорая гибель солдата. — Как тебя зовут, мальчик, дарящий людям радость? — спросил Минги, уже предчувствуя, что с этого момента что-то изменится. И это каким-то образом связано с улыбкой мальчишки, с тем, что парень, несмотря на свою безупречную репутацию, продолжал стоять рядом с ним, ловя каждое слетевшее с пухлых губ слово, как драгоценность, как величайший из даров Вселенной.       Парень небрежно вытер слёзы рукавом и, улыбнувшись, тихо произнёс: — Ким Хонджун.

***

      Дом Хонджуна выглядел странно и напоминал Минги сказочное жилище эльфа, где на каждом участке лежали травы, непонятные ленты для связывания стеблей. Было много букетов и венков, которые девушки надевают себе на головы в канун праздников. Неудивительно, что на каждом из трёх подоконников стояли мини-грядки с разноцветными кустиками. В воздухе витал аромат застывшей весны или лета, в общем, времени цветения многих растений…       Минги бы хотелось после осуществления приговора оказаться именно здесь, именно в этом Раю, а не в небесном. Там цветов не будет. Не будет ангела с соломенной шляпой и с резиновыми перчатками на руках для копания в земле. — Тебе неинтересно, почему я скоро умру? — Минги спросил только так… Чтобы поддержать разговор. В глубине души ему, конечно, было любопытно, почему такой серьёзный парень не вытаскивал из него правду. Может, он убийца? Может, он убил офицера из-за нестабильного психического состояния? Всё может быть. А Хонджун столь неразумно пригласил его к себе в гости… — Потому что тебе вынесли приговор, полагаю, — Хонджун отложил перчатки в сторону и принялся за украшение белого платья невесты. Он пытался пришить к краям рукавчиков настоящие цветы, чтобы тюльпаны украшали невесту, добавляли её образу нежности и изящества.       Ему на самом деле не хотелось ворошить прошлое и давить на больное… Он и сам видит, что Минги от прошлого невыносимо плохо. У него тело судорогами исходит по ночам, что аж глаза закатываются. Потому что каждый его сон обращается в невыносимый кошмар. Хонджун позволял оставаться Минги у себя несколько раз и собственными глазами видел его мучения. — Командир приказал сжечь мой дом… Вместе с мамой, папой и маленькой Хару, ей было всего шесть. Они дали кров женщине-беженке… И утаили от меня правду. Их сдал сосед. А меня, чтобы не мешался, отослали выполнять личное поручение командира. Я не знал, что отряд в этот момент по его же приказу убивал мою семью… А когда пришёл, уже не было ничего… Лишь обгоревшие тела… Маленькая обуглевшая Хару с черным стеблем в кулачке…       Тяжёлое тело опустилось спиной на ковёр из пучков зверобоя, веток сирени и бутонов тюльпанов, нужных для работы Хонджуна. Минги, забываясь, сжимал все цветы в кулаке, превращал их в бесформенное измятое нечто… Он стонал от боли… От вновь пережитого ужаса. Но Хонджун не злился на беспорядок, он проклинал в голове того офицера и желал ему корчится в муках от адского пламени… Минги убил небеспричинно и, скорее всего, безумно жестоко. Это не оправдывает его как преступника… Но если бы была возможность обменять свою жизнь на жизнь Минги, чтобы тот нашёл себе жену, чтобы у них родилась дочка Хару и чтобы вокруг их дома росло огромное поле, полное одуванчиков, Хонджун бы это сделал, не задумываясь.

***

— Слышал, что война подходит к концу… — Минги смотрел через окно дома Хонджуна на дорогу, ведущую к церкви и прикидывал, сколько примерно походов ему ещё осталось туда совершить. — Ты же отца ждёшь? Радуйся, скоро он вернётся домой. — Ты тоже, Минги. Ты тоже скоро окажешься дома.       В темноте кухни, где предметы приобретали безликий вид, неважно, что это было стул, стол, плита… Всё теряло свои очертания, и только Хонджун с его сияющими в лунном свете глазами выделялся на фоне всего чёрного.       Сколько они были знакомы? Три недели? Месяц? Хонджун удивлял Минги каждый день. Он мог часами сидеть за созданием букетов, а потом ночью разговаривать с Минги обо всём… О том, как чудесна в их краях осень… Что звёзды здесь светят намного ярче, чем в других местах… А ещё Хонджун говорил много важного… Как сейчас. Несмотря на юный возраст, он озвучил его главное желание… Поскорее оказаться среди родных. — Я надеюсь… Хару встретит меня.

***

      Когда ситуация вышла из-под контроля, многое пошло под откос. Хонджуна избегали все. Никто больше с ним не здоровался, не спрашивал про отца… Поговаривали, будто он совсем потерялся в солдате… Променял девок на предателя родины.       Почему-то спорить на этот счёт совсем не хотелось, да и сам Хонджун давно понял, что если бы он и дарил кому-то цветы, то только Минги. Он слонялся по улице с вечным вопросом в голове «А бывает ли так? Может ли мужчина любить другого мужчину как женщину?». И не выдержав, Хонджун задал этот вопрос Минги без надежды на взаимность… Без какого-либо тайного умысла. Ему было просто интересно. — Не знаю, есть ли такая любовь или нет. А почему интересуешься? Нравлюсь, что ли? — Минги лукаво улыбнулся и тут же сник, потому что Хонджун кивнул. Потому что Хонджун глядел на него со всей серьёзностью и… той самой любовью, от которой в дрожь бросает и горло пересыхает. — С автоматом или без автомата, героем или предателем страны ты нравишься мне любым. Ничего не могу поделать, — Хонджун впервые на своей памяти признался кому-то в чувствах и сделал это ожидаемо неловко. Сидя на полу и глядя на поникшего солдата-смертника, которого вот-вот и расстреляют у позорного столба. Грустное зрелище, а ведь у этой любви (если это все-таки она) изначально не было права на существование. Но Минги вдруг опустился на пол и, наклонившись, сказал кое-что важное… Кое-что, что почему-то звучало громче молитв на стенах церкви. Кое-что, что Хонджун пронесёт в себе до самого конца и с чем будет приходить на могилу уже возлюбленного, пока история его привязанности не превратится в легенду: — Встреться мне в одной из Вселенной. Стань другом, парой, кем угодно. Уговори Бога, чтобы мы увиделись хотя бы раз, Хонджун.

***

      Минги расстреляли ранним утром в один из августовских дней. Тогда стояла тяжёлая жара, птицы кричали, не переставая, даже дети не выбегали на улицу от невероятной духоты. И только флорист вместо того, чтобы бежать встречать отца, смотрел на казнь несправедливо осуждённого человека.       Хонджун не плакал, не кричал, он стоял на возвышенности и чувствовал на себе пристальный взгляд Минги, чьи губы всё ещё изгибались в улыбке. Наверное, он утешал себя тем, что знал великую тайну, которая связывала их двоих. То самое обещание — увидеться снова придавало мужества Минги, не давало опустить голову в страхе или испустить крик отчаяния.       Хонджун позволил себе рыдать уже после… Когда сидел на голой земле, рядом с безымянным крестом. Место захоронения было сплошь покрыто одеялом из одуванчиков, Хонджун менял их каждый день, чтобы Минги радовался наверху, или чтобы поле не умирало. А зимой он специально приезжал в другой город и закупался горой маленьких солнышек… Соседи уже над ним не глумились, видели, что там внутри их прежде замкнутого и такого светлого парня — открытая рана, которая даже не собиралась затягиваться с течением времени.       Отец даже пытался помочь… Водил сына к психологам да знакомил с девушками в надежде, что новое увлечение кем-то заменит ему образ солдата. Вот только всё было без толку. Хонджун будто помешался на Минги, на всём, что с ним было связано. Даже в церковь ходил специально с жёлтым цветком, выглядывающим из кармана рубахи…       А потом, когда кожа Хонджуна покрылась характерными пожилому возрасту морщинами, а волосы стали совсем седыми, он вдруг стал чаще разговаривать сам с собой. Смотрел в одну точку и всё неизменно с кем-то здоровался, восхищался бескрайнем полем полным одуванчиков, принимал из рук кого-то маленького и невидимого цветочек и радовался чему-то.       Кто-то из жителей потом вспоминал, как умирающий Хонджун, лёжа на своей кровати, благодарил кого-то. Никто не знал, что тот видел в момент свой смерти или кого. Но абсолютно каждый, желающий с ним проститься, утверждал, что за все годы жизни, флорист никогда так широко не улыбался.       Перед тем, как уйти, он лишь прошептал в пустоту, но как будто зная, кому он это говорит: — Бог меня услышал.