Гордость и новогодние подарки.

Лёгкий, но громкий шлепок по заднице заставляет Хаджиме, до этого спокойненько направлявшегося к себе в кабинет, вздрогнуть от неожиданности и машинально обернуться, чтобы замахнуться рукой в желании прописать какому-то обнаглевшему говнюку ответочку, только уже по лицу. Забывается на секунду — стопка аккуратно сложенных и распределённых по порядку отчётов и документов, которую до этого держал в руках, с осуждающим шелестом летит на пол, рассыпаясь в хаотичном порядке по бледной плитке. Коконой, осознав за долю секунды свою непоправимую ошибку, приходит в ярость. Уже не столь важно, на кого злиться — после подобного можно послать нахер весь мир, но сначала в обязательном порядке показать средний палец наглой морде, стоявшей позади с невинной улыбочкой, а затем уйти, прямо как в кино — нос повыше, волосы назад, походка гордая. — Ой, извини! — образцовый пример дерзости в лице Харучиё Санзу вскидывает руки в примирительном жесте. — Я не хотел, само получилось! Ясен пень, притворяется. — Поднимай. — Коконой смотрит сверху вниз — плевать, что рост почти одинаковый, с важным видом кладёт ладони себе на талию и замирает в ожидании. Если не сделает, как было — точно по яйцам получит. — Ну что ты такой злой, Коко? — обиженно дует губы Санзу, присаживаясь на корточки, и — о чудо, начинает собирать бумаги с пола. — Скоро же Новый Год! Козлина, ещё и потешается. — В том-то и дело, что конец года уже, — фыркает парень, наблюдая за действиями Харучиё. — А ты, кретин, мне всю итоговую отчётность разбросал. — Но это не я, а ты, — поднимает взгляд Санзу, скалясь в пошлой ухмылке. Что правда, то правда — бумаги из рук у Коко никто не вырывал, зато спровоцировал их падение именно Харучиё. — Знаешь, что? — наклоняясь ниже, начинает шипеть Хаджиме. И без того изогнутые брови сходятся ещё ближе к переносице. — Что? — мгновенно приближается к лицу напротив розоволосый, сверкая голодным взглядом — смотрит на губы. Того и гляди — набросится и сожрёт. — Да иди ты нахер, вот что! — мгновенно рдеет Коконой, отшатываясь назад. Достал уже со своими извращенскими замашками — конца и края им не видно, хоть работу меняй. — А вот это ты уже для себя оставь, — улыбка не сходит с лица Санзу, пока он покорно собирает документы с пола. — У меня, кстати, для тебя подарок есть. Подарок? Надо же, какая щедрость! Хотя, зная Харучиё, ничего приятного ждать не следует. — Не сказать, что я рад этому, — более снисходительно произносит Коконой, опираясь спиной на стену — устал без дела стоять, да и ноги совсем отвыкли. — Очень зря, — хихикает парень, скользя изучающим взглядом по оголённым щиколоткам, торчащим из-под широких алых брюк. — Почему ты так любишь красный цвет? Совершенно внезапный вопрос загоняет Хаджиме в тупик. Почему? Да сам не знает, просто нравится, и всё. Разве должно быть объяснение этому? — Ну… нравится? — приподнимает одну бровь Коко, уточняя взглядом — «ты точно не умственно отсталый?», и сразу же меняет тему, дабы не усугублять. — Давай быстрее уже, харе время тянуть. — Я не тяну… я стараюсь по датам всё разложить, — Санзу слишком очевидно делает вид, что оправдывается, а взгляд так и скользит снизу вверх, вязнет всё глубже, словно под одежду проникнуть пытается — явно не на бумажки смотрит. Трахал бы своего ненаглядного Майки, чего к другим-то лезть? Или не даёт? Беси-и-ит. Мысли вслух высказывать — не лучшее решение. Поэтому изо рта вырывается лишь тяжёлый — как документы, разбросанные по всей округе, вздох. Терпение, только терпение. — В кабинете у меня разложишь, — устав участвовать в жалкой пародии цирка уродов, отлипает от выкрашенной в бежевый цвет стены Хаджиме, и не дожидаясь нахального коллегу, следует в сторону своих царских покоев. Именно покоев — с недавних пор из-за конкретного завала по работе практически поселился там, выстроив вокруг стола настоящие бумажные замки. Рыцарями стали Ран и Риндо — заглядывали иногда, спрашивали, нужны ли спящей красавице сигареты или попить чего? Спящей — потому что клевал носом, силясь не вырубиться мордой в стол. Красавице — для красного словца скорее, нежели заради комплимента. Зато еду и всякие полезности приносили — и на том спасибо. Коко дёрнул ручку двери, обернулся на секунду — убедиться, что Харучиё не потерялся за углом. Тот, надо сказать, на этот раз попыток бегства не предпринимал, хотя обычно сваливал под шумок, открещиваясь от любых лишних дел. Быстрым шагом — насколько быстро было возможно перемещаться с кипой бумаг в руках, шёл позади, не сводя крайне нехорошего взгляда с Хаджиме. Выглядывал то и дело из-за высокой стопки, покоившейся между пальцев, и тут же прятался обратно. Затылок мелко покалывало от едкого подозрительного прищура. Может, всё-таки кажется, и это нервишки шалят из-за переработок и недосыпа? Санзу всегда странный, а его шутливые приставания распространялись на всех, кроме босса, которого он если не боялся, то уж точно боготворил. Вот оно — тот самый парень, который подкатывает шары к каждой юбке (в нашем случае — штанине) в округе, обходя стороной ту самую, единственную и неповторимую, ибо её обижать нельзя. В который раз за короткий отрезок времени Коконой тяжело вздохнул, мысленно ассоциируя себя со старой бабкой — всё болит, от всего устал, все достали. Скорее бы уже закончить и отдохнуть. Заранее ощущая приятное послевкусие на душе, представил момент, когда с донельзя деловым видом водрузит отчёты для Сано на стол, отчитается, и услышав, как обычно, безоговорочное одобрение, выйдет вон из кабинета, чтобы направиться по своим делам. Ну или сделать вид, что по делам — их, за исключением работы, у Коко не было. Нет, однозначно пару дней отгулов попросит — вся страна отдыхает, а он чем хуже? Поваляется дома, в потолок посмотрит или в телевизор — отличный же вариант! — На стол всё клади, вот там место есть, — пальцем одной руки показал на небольшое пространство на краю, каким-то невообразимым чудом оставшееся не у дел, пальцами второй — закрыл за Хару дверь, раз уж у оного шаловливые конечности были действительно важным делом заняты. Сделал одолжение — настроение, в принципе, было не таким уж и ужасным, больше жаловался самому себе, чем в самом деле мучился от рабочего процесса. — Коко, хочешь посмотреть на мой подарок? — водружая бумаги на стол, дружелюбно поинтересовался Санзу. Не понравился Хаджиме такой тон, очень уж не понравился. — Смотря какой подарок, — незаинтересованно ответил парень, подходя к рабочему месту. — Просто «да-да» или «нет-нет» скажи, хули ты тут выпендриваешься? — повернулся корпусом к собеседнику Харучиё, отряхивая лиловую рубашку от пыли — испачкал манжеты, пока документы собирал. Глаза горят — как пить дать под веществами. Сука, ну что ж ты за человек-то такой? Коко с нескрываемым раздражением закатил глаза — достал, так и хочется пинка дать и за шкирку вышвырнуть, а с бумагами самостоятельно разобраться. Но гордость превыше всего остального — пусть сам свои косяки исправляет. — Допустим, да, — чуть погодя, буркнул Хаджиме — природное любопытство берёт верх. — Показывай, что там у тебя. — Сейчас покажу, — пугающая улыбка появилась у Харучиё на лице. Скрипнул паркет — Санзу двинулся навстречу Коко, забив на документы. Те, сразу же осознав, что их бросили, снова с ревнивым шелестом полетели на пол, цепляя собой соседние стопки, дескать, посмотри, как мы умеем. Гневные глазища Хаджиме округлились от безмолвного шока, когда он, заслышав шум, посмотрел за спину розоволосого идиота и увидел чудовищное зрелище. Прощайся с жизнью, говнюк. — Санзу, блять, что это за… — принялся негодовать Коко. Закончить не успел. Не догнал вообще, что происходит и почему не может говорить — слишком уж занят был думами о делах насущных. Опомнился, как только почувствовал — во рту находится чей-то язык. Не только его, ещё чей-то чужой. Через мгновение понял, чей. С протестующим мычанием упёрся Харучиё в плечи, пытаясь оттолкнуть — бессмысленно, тот сильнее. Решил действовать более решительно — укусил. Не так, чтобы до крови, но ощутимо больно. — Ха-ха, боже, ты такой милый, — прошептал Харучиё, отстраняясь. — Такой капризный. Восхитительно. Схватил за длинные светлые волосы, пробрался сквозь пряди к макушке, притягивая к себе — требовал нового поцелуя, чуть толкнул, напирая телом, в сторону стола. Глухой удар сзади и следом громкий шелест — ещё одна стопка бумаг полетела на ковёр, зацепила следующую. Коко покосился на пол — какая досада. Чёрт, о чём он вообще думает сейчас? Надо свою шкуру спасать, а не о бумажках париться. Кажется, на прикушенный язык Санзу было наплевать — тот с завидным усердием пытался вновь проникнуть в рот растерявшегося Коко, который не оставлял тщетные потуги освободиться. И кулаками бил по грудной клетке, и рычал сквозь сомкнутые до хруста челюсти — результата ноль. Бить по лицу или по причинному месту уже не хотел — у остальных вопросы будут лишние, если Санзу выйдет с синяками на видном месте из его кабинета, да и сам Коко пострадать может гораздо сильнее, чем есть шанс пострадать сейчас. Все знали — Харучиё лучше не бесить. Поэтому, если рассуждать с точки зрения выгоды и искать наилучший выход… Его нет. В принципе, если не двигаться и притвориться мёртвым — дикий зверь отступит. Сопротивление ещё больше распаляет животных. Что ж, сейчас надо выдохнуть и расслабиться. Хаджиме, заткнув гордость подальше — чтобы ненароком не задели ещё больше, опустил руки и разжал зубы, пропуская Харучиё к себе в рот. Тот с довольным урчанием углубил поцелуй, чуть приоткрыл глаза, взирая на Коко с искренней теплотой, затерявшейся среди холодных бледных радужек и светлых ресниц. Что вообще происходит? Пальцы на затылке, наконец, разжались, хотя, надо признать, и не сжимали грубо, напротив — достаточно бережно, перебрались на талию, ненасытно смяли мягкую ткань алой рубашки и взмокшую кожу под ней. Стыдно говорить об этом, но тело мелко потряхивало от страха вперемешку с отвращением. — Не пугайся, — приостановив поцелуй, прошептал Санзу, опаляя кожу влажным дыханием, лизнул нижнюю губу, чуть прикусил её, оттянул на себя. — Я же сказал — хочу сделать подарок. Тебе понравится. — Сомнительно, — с презрением заметил Коконой, и резко отвернулся в сторону. Настрой у Харучиё хороший, значит, можно и повыделываться немного. Долбоёб клинический, как до сих пор в наркологичку не упекли? Раздражает. В Хаджиме вновь проснулась гордость, что вкупе с вредностью и чрезмерным скепсисом являла собой гремучую смесь. Был бы девушкой — точно бы нарекли стервой. Даже оказавшись в столь скверном положении, до трясучки хотелось побесить розоволосую псину — отомстить за испорченные отчёты и постоянные домогательства. — Эй, — ожидаемо разозлился Санзу, и убрав с талии одну руку, вцепился тёплыми пальцами в подбородок, вынуждая посмотреть на себя. — Тебе правда не нравится? Безумный взгляд. Но почему-то с заметными нотами грусти. — Не нравится. — фыркнул Коконой, равнодушно отворачиваясь — держали его слабо. — Придумал бы что получше, кретин. Безэмоциональный внешне парень победно ликовал внутри — уделал так уделал, даже драться не пришлось. Ай да Коко, ай да молодец! — Так я ещё не закончил, — вопреки мнению Хаджиме, Санзу сдаваться не собирался: более напористо толкнул, заставляя упасть на стол, крепко вцепился руками в запястья, заводя их над головой, и нежно припал губами к прохладной влажной шее. Чёрт, а это приятно. Коконой замер, с отвращением ощущая, как кожа в местах поцелуев начинала гореть, выпуская слабые электрические разряды, которые, пройдясь по всему телу, отзывались дурманящими разум вспышками кое-где внизу. — Что ты собрался делать? — с гаденькой хрипотцой в голосе спросил Коко. — Подарок, — хитро усмехнулся Харучиё, медленно двигая ладони в сторону кистей парня — осторожно, чтобы не спугнуть. С бо́льшим усердием принялся терзать шею, ласково провёл носом по выпирающей от напряжения ярёмной вене, коснулся языком, прочерчивая длинную мокрую дорожку до уха, лизнул мочку, стараясь не задеть серьгу. Перешёл на скулу, продолжая пытать — Коко судорожно вздохнул, в знак протеста дёрнулся, надеясь вызволить руки. Снова неудача — не успел сжать ладонь в кулак, как его пальцы переплели с чужими. — Х-ха, тебя вообще хуёво получается, — стараясь унять дрожь в голосе, быстро выпалил Хаджиме, и не успев замолкнуть, сорвался на тихий стон — Санзу потёрся бёдрами о алые кюлоты, которые едва заметно натянулись в районе паха — да, забавно и мерзко признаваться, но у Коко встал, и что ещё более омерзительно — у розоволосого ублюдка был стояк не меньше. — Разве? — пробираясь к ключицам, с шутливой обидой переспросил Харучиё. Вообще-то неплохо, но пошёл нахуй. — Авторитетно заявляю — да, — продолжал издеваться Хаджиме, нервно сминая свои губы — главное сейчас не поддаваться на провокации. — Или ты думаешь, что я — девственный цветочек, и никогда в жизни не трахался? На душе сделалось заметно хуже — больная тема, но сопли разводить нельзя. Что было, то было — уже столько времени прошло с тех пор, как он порвал с Инупи. В принципе, на данный момент Коко абсолютно наплевать. Одиноко бывает вечерами дома сидеть, конечно, и фото старые иногда просматривает, пробуждая чувство ностальгии — не более того. — А вот это было лишнее, — рыкнул Хару, меняясь в лице. Доигрался. Не успел опомниться — грубо схватили за ноги и с силой дёрнули вниз, на пол. К счастью, получилось вовремя сориентироваться, подставив руки, чтобы не удариться спиной. Тихо ругнулся, падая на бок, и шипя от боли в левом запястье, исподлобья поглядел на стоящего подле Харучиё, с досадой ощущая под ладонями смятую бумагу — хана документам. — Не смотри на меня так! — мгновенно приходя в ярость, Санзу замахнулся ногой, обутой в высокие берцы, но резко остановился и схватился за голову, нервно смеясь. Присел на корточки перед Коко, склонил голову набок, стеклянным взглядом осматривая мордашку, кипящую презрением по отношению к нему. — Ха-ха, умеешь испортить настроение. Ударил бы, но не смогу. Лицо у тебя слишком красивое, — вытянул вперёд руку в намерении коснуться пальцами мягкой бледной кожи. — Охуенные подарки у тебя, спасибо, блять, — разгневанно прошипел Коконой, шарахаясь от чужой ладони, и кинул в лицо Харучиё смятую бумажку, которая совсем недавно наверняка была важной составляющей какого-то документа. — Уёбывай отсюда, иначе шею сверну. — Извини. Я бы не ударил, правда, — чуть опустил голову вниз Санзу, начав собирать разбросанные вокруг стола бумаги. Голос стал заметно более тихим и виноватым. — Я просто… Приревновал? — Да мне похуй, — отрезал Хаджиме, отползая в сторону. — Уёбывай нахер, кому сказано? Казалось, воздух между этими двумя начинает электризоваться настолько стремительно, что вот-вот засверкают молнии, разразится гром и пойдёт сильный дождь. Но за окном была зима, шёл снег, большими сырыми хлопьями оседая на крышах домов, укрывал ветви деревьев забавными белыми шапочками, собирался в углах тротуаров и дорог, вжимаясь в стены — чтобы прохожие не растоптали и не раздавили колёсами проезжающие по улицам автомобили. Рассматриваешь поверхностно — красиво, но стоит чуть углубиться в любование и посмотреть под ноги, как видишь только мерзкую, презренную слякоть, что липнет к подошвам и мешает идти. Ровно так же ощущали себя сейчас Санзу и Коконой, играя между собой в гляделки. — Когда ты уже свалишь? — успокоившись, спросил Коко, по-прежнему восседая на ковре, словно уставшая от государственных дел императрица. Харучиё упорно молчал, продолжая собирать бумаги. Старательно вглядывался в каждый лист, надеясь вернуть все на положенные места, пусть и не понимал половины из написанного — терминология и сотни таблиц выглядели для него совершенно одинаково. Сидевший рядом Хаджиме тоже теперь умолк, немигающим взглядом наблюдая за бессмысленными действиями Харучиё. — Давай помогу, — наконец вымолвил Коконой, подползая на четвереньках к розоволосому идиоту. — Ты так только перепутаешь больше. Тот согласно кивнул, не поднимая головы, и продолжил убираться, внимательно прислушиваясь к рекомендациям Хаджиме. Со сторонней помощью процесс пошёл куда быстрее. Парни тихонько переговаривались, словно позабыли произошедшее, раскладывали по стопкам бумаги, безвозвратно испорченные откладывали в сторону, дабы перепечатать их на принтере. Благо, Коконой был настолько заядлым трудоголиком, что нумеровал каждую страницу в документе — на случай, если перепутает или уронит. Научен уже был горьким опытом, поэтому и облегчил себе жизнь. Напряжённая обстановка потихоньку сошла на нет: Санзу больше не лепил дурацкие шутки, а Коко не хамил, и даже иногда хвалил розоволосого дурака, когда тот самостоятельно находил нужный элемент большого однотипного пазла и складывал в правильном порядке с остальными. За пару часов управились, и синхронно с облегчением выдохнули, продолжая сидеть на ковре в окружении стопок отчётов и прочей финансовой документации. — Уже совсем стемнело, — негромко подметил Хаджиме, поглядывая сквозь запотевшие по углам стёкла на улицу, где в свете фонарей летали по воздуху, переливаясь в тёплом искусственном свете, тысячи больших снежинок. — Чувствую я, что снегопад будет сильным, весь транспорт встанет в пробках. Езжай домой, — продолжал говорить парень, не сводя уставшего взора покрасневших от недосыпа склер с окна. — Спасибо за помощь. — Не хочу никуда, — скрестил руки Харучиё, разглядывая профиль Коко, слабо освещаемый светом фонарей и настольной лампы в дальнем углу стола. Мешкался секунду, и снова, как и недавно, потянулся рукой к парню, коснулся светлых волос. — Лучше тебе помогу, — не встретив сопротивления, придвинулся ближе, облокачиваясь на худое плечо, скрытое от взора посторонних глаз тонкой рубашкой, немного затупил, подбирая правильную фразу. — Тот подарок тебя не устроил… Значит, побуду твоим помощником хотя бы сегодня. Так быстрее будет. — Дурацкие у тебя подарки. — хмыкнув, выудил пачку сигарет из кармана брюк Коконой, достал одну зубами, медленно склонил голову, опираясь на Хару в ответ. — Оставайся. Щёлкнул кремень зажигалки, высекая огонь, ненадолго осветивший лица обоих — вымотанные до безобразия, сонные, но удовлетворённые. Хаджиме курил медленно, расслабленно, изящно держа сигарету между пальцами. Делал достаточно большие тяжки, пепел стряхивал прямо на смятую бумагу, и вновь затягивался, глядя куда-то в сторону. — Будешь? — осторожно, чтобы не задеть волосы, поднёс к губам Санзу тонкую дымящуюся палочку. — Буду, — сдавленно прошептал тот, припадая губами к фильтру. Мечтательно прикрыл глаза, думая о чём-то своём, и выпустил из лёгких горьковатый дым, ощущая на языке сладкое послевкусие. Ладонь, до этого покоившаяся на грубоватой овечьей шерсти, из которой был сделан ковёр, плавно переместилась на кисть Хаджиме, накрывая её собой. — Когда к работе приступим? — не желая нарушать странную, но приятную атмосферу, осторожно поинтересовался Коко, затянулся, и вновь протянул сигарету к губам Харучиё. — Попозже, — вяло ответил тот, глотая сладковатый дымок, и зарылся носом в пахнущие сигаретами волосы парня, чтобы скрыть от самого себя подкравшееся из ниоткуда смущение.