Сам по себе

— Ну что, Сокджи, ты знаешь, это конец. От исковерканного имени демона передернуло, но меч, прижатый к горлу, не давал высказать всё, что хотелось, а хотелось сказать многое. Как посмел этот выскочка, это ничтожество, этот ублюдок из Низших так его оскорбить?! Как он вообще посмел взять имя «Хёнджин», зная, что «джин» — окончание, даруемое лишь высшим демонам? Потому что та профурсетка приняла его в свой клан? Чем он заслужил?! Незаконнорождённый изгой, с младенчества ошивавшийся по помойкам Нижнего Города, как он мог вдруг так возвыситься?! И почему эта дура, которую Совет назначил Верховным Судьей, выбрала его в свои Каратели?.. Сокджин думал, что заговор против Совета пройдет успешно: он так старался, так отчаянно собирал соратников, планировал восстание и мощный теракт, уничтоживший бы весь Совет подчистую… конечно же, кроме тех, кто ему покровительствовал. Но вот теперь он, отпрыск известнейшего рода, стоит на коленях перед юнцом, ничего не знающем о мире взрослых, и не может двинуться. Проигравшие не имеют права подниматься с колен. У них лишь один путь. В могилу. Но, может, мальчишка всё же проявит милосердие?.. — Эй, Хёнджин, — имя далось ему с огромным трудом, но на голосе это никак не отразилось: врать он всегда умел просто превосходно. Научили с детства, иначе среди дворян не выжить, ведь главный инструмент любого дворянина — ложь. — Ты победил, признаю. Это был честный бой… — Да неужели? — на пухлых растрескавшихся губах расползлась саркастичная усмешка. Длинная уродливая ссадина расширилась, по подбородку побежала алая капля. — Теперь грязные трюки в виде засады и запрещенной магии — честный бой? — У меня не было и шанса против магии Карателя, так что иного выхода я не видел, — ни тени заискивания, но попытка расположить к себе сильного, опасного хищника. — Такие как ты никогда его не видят. В Нижнем Городе всегда одно и то же: или двадцать четыре часа в сутки вертишь башкой во все стороны, или подыхаешь. Я, как видишь, выжил. — И теперь ясно, почему. — Сомневаюсь. Думаешь, меня спасла магия, даруемая Карателям, этой «элите»? Не смеши. Каратели — всего лишь рабы, такие же, как все остальные. «Чертов мальчишка! Да любой на его месте мечтал бы о подобной чести! В Каратели выбирают сильнейшего бойца, обычно высокородного демона с высочайшим уровнем маны, а затем наделяют особым талантом — Магией Смерти! Это мечта многих демонов — такая власть, такая сила! Но… во время боя… Он ее не использовал», — осознание пронзило раскаленной иглой, недоумение отразилось в черных глазах Высшего, и Хёнджин криво усмехнулся. Ледяной ветер путался в длинных белых волосах Карателя, украшенных багряными бусинами застывавшей на морозе крови, кожаная униформа, сплошь изорванная, покрывалась изморозью. Он специально гнал заговорщика до ледяных пустошей, чтобы дать бой на своих условиях, как сильный маг холода, но почему? Почему не использовал магию, способную высасывать жизненную энергию противника?! — Почему? Усмешка. Обветренные, потрескавшиеся губы, пронзительные глаза цвета моря, которого никогда не было в Аду. — Потому что я не раб. Короткий взмах меча, крик. Отрубленная кисть обагрила снег роковым дождем. Еще взмах, и вторая кисть упокоилась рядом с первой, отрешенно вмерзая в вечный холод, бесконечный лед и отчаянное одиночество пустынного Снежного Ада. Сокджин кричал, кричал страшно, пытался ползти, оставляя на снегу багряные полосы, длинные черные волосы разметались, закрыв от мира лицо, искалеченное куда сильнее лица юного демона, наносившего удар за ударом. Монотонно, планомерно, ритмично… безразлично. Одна ступня, вторая, кусок плоти за куском, алые брызги, осколки костей, лоскуты кожи, подвывания, крики, повисший в воздухе аромат страха и ненависти, боли и отчаяния. Так и должно вонять в аду, правда? Хёнджин сплюнул и отряхнул меч. Голова подкатилась к его ногам, но он лишь брезгливо поморщился и, перешагнув через нее, зачерпнул горсть чистого снега. Холод на щеках, яростные попытки растереть лицо нетающей вечностью, боль. Боль в ранах, боль в душе. — Очередное твое задание выполнено, миледи, — с горькой усмешкой. А затем глумливо: — Ты любишь придумывать показательные казни, только вот тащить этот мусор, чтобы выставить на главной площади, будет утомительно. Он подошел к одинокому валуну, вонзил меч в лед и с тяжелым вздохом опустился на него, прижавшись спиной к камню. Здесь можно было позволить себе небольшую слабость, ведь в пустыне не было никого, кроме блуждающих грешников, да и их не наблюдалось на многие мили… Хёнджин провел рукой по боку и поморщился, ладонь покрывала теплая вязкая жидкость, резко контрастирующая с вечной белизной этого места. Ему нравился Ледяной Ад: в отличие от Огненного, где было слишком много демонов, здесь можно было забыть обо всем, даже о самом себе, даже о том, что приходится раз за разом выполнять приказы женщины, заковавшей его в цепи… — Почему? — спросил он, не надеясь на ответ. — Хотя неважно. Я вырвусь. Всегда вырываюсь, ты же знаешь. Еще тогда, в Нижнем Городе, когда я тебя ограбил и мог бы убить, но вместо этого убежал, ты знала, что я не остаюсь на одном месте надолго. Я отпустил тебя, потому что не убиваю тех, кто не представляет угрозы, и ты знала: я не буду пленником правил. Даже потом, когда ты, став Судьей, вернулась и заковала меня в кандалы, ты знала: я вырвусь из любых цепей. Я не твоя собачка, слышишь! Крик разорвал морозный воздух, одинокая снежинка упала на раскрасневшуюся щеку. «Ты мой кот, наглый, самодовольный, самоуверенный, но поразительно честный», — всплыла в глубинах памяти глупая фраза, оброненная женщиной, сумевшей покорить дикое животное из трущоб. Почему он сдался? Почему стал Карателем, когда она предложила выбрать между казнью и этой ролью? Почему за те полгода, что она навещала его в темнице, так к ней привязался?.. Чертова девка. Коты гуляют сами по себе, им ни до кого нет дела. Алое пятно расползалось на белом снегу. Хёнджин поморщился, оторвал рукава от тонкой куртки и перевязал бок — получилось плохо, но это хоть что-то. А теперь надо поднять магией куски того отброса, что посмел втянуть в свою игру толпу ни в чем неповинных демонов, решив подорвать членов Совета на фестивале, и двигать в Суд. Развешивать по фонарям куски этой мрази вместе с кусками других таких же. Что ж… Пора. Пора… Но как же хорошо сидеть здесь, зная, что никто не плюнет тебе вслед ни как бандиту, ни как Карателю — собачонке Судьи, ее разящему мечу, не ведающему жалости… Впрочем, так и есть, жалости он никогда не знал: трущобы учат выживать куда сильнее пропахших нафталином богатых залов, с которых того и гляди слетит позолота и останутся одни лицемерные, лживые улыбки. Но он умел выбирать меньшее зло. — Вечером я тебе всё выскажу, и о том, что думаю про это задание, и о том, что думаю про твой идиотский Совет, который ты так упорно защищаешь! Готовься! Сплюнул, ухмыльнулся, глаза цвета моря, уникальные, столь редкие в подземном мире, пробежали по картине бойни. Хёнджин был не меньшей «редкостью», ведь беспощадность к врагам в нем тесно сплеталась с отсутствием жестокости, и порой это сильно портило жизнь… Он вздохнул. Снег укрывал багрянец белым саваном, стирая все деяния тех, кто не имел для него значения. Хёнджин вздохнул снова. Так много работы, а бок болит, даже на холоде боль не ослабевает… Она вылечит его этой своей дурацкой магией заживления? Ему вот такое никогда не давалось, вся сила ушла в боевые заклятия. Впрочем, о чем он думает? Конечно, она его вылечит! Куда денется? Всегда лечила… Правда, непонятно, почему. Не из жалости или высокомерия, не потому, что боялась потерять слугу — просто заботилась. «Забота» — какое странное слово… Непонятное. Непривычное. Ослепительно белое, прямо как этот чистый, незапятнанный снег. В трущобах снега не бывает. Он поднялся, собрал растрепавшиеся волосы в хвост, затянул ниткой, вырванной из куртки, сплюнул вновь — кровь всё никак не прекращала бежать из разбитой губы. — Ну давай, кошатница. Принимай работу. Пока можешь… А где-то далеко, на другом конце Преисподней Судья сидела на совещании и смотрела в лица дворян, улыбающиеся, радушные, такие безжизненные, и гладила подобранного на помойке кота, в который раз расцарапавшего ее руки, утробно урча.