Понятие о безрассудстве и нравственности

Покои главы ордена Лань сверкают убранством и простотой, находятся в отдалении от посторонних глаз. Благовония запаха сандала догорают в спокойствии ночной глади, дымом забираясь под белое ханьфу и растворяясь где-то там, где ворот соприкасается с шеей, оседает запахом на темных волосах. Бледная рука с длинными пальцами отточенной лёгкостью выводит на пергаменте темные завитки, соединяет их в иероглифы, а ее хозяин тихо напевает старую колыбельную, с умиротворенной усталостью в лице. — Красиво. Голос заставляет руку дрогнуть, чуть не смазывая чернила. Он был тих, с поразительной точностью вписывался в окружающую двух мужчин обстановку, и от его тембра хотелось приклонить колени перед хозяином и никогда больше не встать. — Глава ордена Цзян, — Сичень отложил кисть, которой писал, — давно наблюдаете за мной? — Будто ты сам не знаешь, — фраза сказана без злобы. Цзян Чэн спрыгнул с рамы и вошёл внутрь покоев. Так по-хозяйски. Так правильно. Лань Сичень поднял глаза и взмолился небесам с миллионом благодетели. Вот бы всегда видеть перед собой фиолетовые одежды и эти вечно надменные глаза с появившимися под ними морщинками. — Ваньинь, — Хуань немного понизил голос, отложил письмена и поднялся, аккуратно расправив верхние одеяния, посмотрел перед собой в омут хмурых глаз. Так много слов хотелось сказать, так много вопросов задать, но Цзян Чэн молчал. Боялся спугнуть то чувство, что привело его сюда к этому человеку, с которым их связывали лишь голодные взгляды на советах глав и короткие мгновения нетерпеливых зажиманий в чужих коридорах. Тем не менее, чувства недоговоренности между этими двумя не рождалось, да и к чему были разговоры, когда они уже толкали друг друга в ложе, диким взглядом выцарапывая в памяти каждый увиденный изгиб на теле. Сейчас они здесь. Не вчера, не завтра — сейчас, и это самое важное. Сичень, уже поваленный на ложе, томно застонал в ухо главе клана Цзян, когда тот сжал его член сквозь нижнее ханьфу. Он судорожно развязал на себе пояс и сорвал чужой головной убор, высвобождая водопад длинных волос, что заструился по плечам и растекся дальше по спине. — Сичень, Сичень… Дотронься, — вымоленная сквозь зубы фраза стирает последнюю грань между настоящим и фантазией, между безрассудством и нравственностью. Хуань послал бы весь свой клан с миром в придачу и никогда бы больше не трезвел, ведь Чэн пьянил. — Ложись. Лань опрокидывает Ваньиня на лопатки и садится верхом, спиной к лицу Цзян Чэна, встречаясь со вздыбленными штанами и внушительным бугром между ног. Он нетерпеливо развязывает фиолетовый пояс и высвобождает вставший член. Стоило коснуться рукой головки, Цзян поддал бедрами, толкнулся в руку. Дрожь его тела облизывала самолюбие главы клана Лань, и он облизывает головку вдоль щели под придушенный вздох, немного сдвинул ткань одежд и обхватил член губами. Ваньинь хрипло застонал от жара чужого рта. Получалось не глубоко, но жарко, влажно и по-блядски. В порыве похоти Чэн сильно сжал чужие бедра над собой и прижался губами к паху. Сичень, придерживая свой член у основания, на ощупь потерся им об искусанные губы и Цзян Чэн заглотил сразу целиком, выбивая из главы клана последние капли целомудрия и приличия несдержанным стоном с чужим членом во рту. — Ваньинь, Ваньинь. м-м… постой, — Сичень выпустил член изо рта, — давай не так. Лань, напоследок чмокнув головку, развернулся к нему лицом и устроился на коленях. Ваньинь провел влажной ладонью по его бедру, скользнул к заднице, с силой сжал, чувствуя, как Сиченя заметно тряхнуло. Он чуть оттянул ягодицу в сторону, помял, и кожа покрылась мурашками, а Лань уронил голову ему на плечо, прерывисто выдохнул сквозь сжатые зубы и зажмурился. Темнота под веками показалась ему мгновеньем полнейшей вечности, с которой себя хотелось мешать, которую в себя хотелось вбирать, проглатывая все до последней капли. Вылизать, если понадобится. — Сичень… Сичень, сейчас я здесь. Слова — свеча. Хуань всхлипнул и прижался почти на ощупь к губам, смял поцелуем. Желание, сдерживаемое уже так давно, сейчас сжигало нутро без остатка. Он сжал свой и чужой член в ладони и задвигался, имитируя толчки. Цзян Чэн вылизывал его рот, массируя анус, но не вставляя пальцы внутрь. Сичень в голос застонал от этой ласки прямо в поцелуй, ускорился. Жар мокрых тел друг друга давал понять, что холодная действительность отныне будет расцветать в груди огромными пионами. — Глава клана Лань… Глава клана Лань!..- Цзян Чэн зашептал титул в полубреду с подступающим оргазмом. Брови сильно сведены к переносице, взгляд влажный, не знает за что зацепиться. Зато руки цепляются за волосы, срывая лобную ленту, и он в последний раз напрягается всем телом, выстанывая по слогам любимое имя, кончает в чужой кулак. Сичень кончает сразу следом, прижимаясь зубами к пульсирующей вене на слишком горячей шее. Покои укутаны поволокой благовоний и запахом дурманящего желания. Цзян Чэн увековечил внутри себя этот момент, навсегда сохранил в памяти и оставил пылиться под сердцем. — Глава клана Цзян желает опробовать наш чай? — Лань Сичень пальцами заправляет влажные пряди его челки за покрасневшие уши, целует в уголок рта, получая в ответ усталый и хриплый смешок. — Всегда.